Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 55

— Это будет напечатано в московской газете, которую забудут через неделю.

— «Русское слово» читают больше миллиона человек, и среди них есть матери и жены тех, кто лежит в таких бараках. А что потом перепечатают другие столичные газеты, от меня уже не зависит. Истории про раненых солдат сейчас читают охотно. А уж про то, как один чиновник не позволил лечить тем, что дает превосходные результаты, прочитает вся Москва и весь Петербург.

В бараке было очень тихо. Раненые слушали во все уши.

— Позвольте сверить. — Она перевернула страницу. — Державин Виктор Петрович, доктор медицины, статский советник, помощник главноуполномоченного Российского общества Красного Креста по медицинской части. Верно?

Он не ответил.

— Я приму молчание за подтверждение. И еще просьба: продиктуйте мне точную формулировку вашего распоряжения. Я намерена привести ее дословно и не хочу переврать ни слова. Вас будут читать внимательно.

Вот тут он понял. Его взгляд пошел по тем, с кем он приехал. По Воскресенскому, который стоял со сложенными на груди руками и убирать особое мнение из акта явно не собирался. По Гринбергу, глядевшему на Стрелецкую с плохо скрываемым восхищением. По Бергу, который, улыбаясь, внимательно изучал носки собственных сапог.

Державин понял все. Будет грандиозный скандал, в котором его никто не поддержит. Ни коллеги, ни общественность. А уж начальство, если дело запахнет керосином, сделает его единственно виновным и сдаст с потрохами.

— Вы неверно истолковали мои слова, сударыня, — сказал он дрогнувшим голосом. — О признании средства негодным речь не шла и не идет. Улучшения несомненны, я заявил это первый и внесу в акт. Я возражал и возражаю против бесконтрольного применения неизвестного вещества. Это разные вещи, и смешивать их в печати было бы недобросовестно.

— Я не смешиваю. Я записываю.

— Тогда запишите следующее. — Он повернулся от нее к нам. — Если лечение будет поставлено не как свободное употребление, а как строго организованное клиническое наблюдение, вопрос представляется иначе, и я готов решить его иначе. Господин Дмитриев. Лечение мазью в вашем отделении дозволяется продолжать, включая вновь поступающих больных, под личной ответственностью главного врача госпиталя. Препарат числится испытуемым. К общему употреблению он не принят, и всякое упоминание о нем как о принятом средстве я буду пресекать.

Я наклонил голову.

— Условия следующие. Каждая партия получает нумер. Записываются день засева и день сцеживания. От каждой партии сохраняется запечатанный образец. Ведется поименная запись всех больных, которым партия применялась, и отдельно — все случаи безуспешные и все осложнения. Отдельно, доктор, слышите? Хвалебные ведомости я читать не стану.

— Именно безуспешные случаи я и просил смотреть внимательнее прочих, — напомнил я. — Это условие мне по душе.

— Дальше. Образцы каждой партии передаются господину Гринбергу для независимой бактериологической проверки.

— Приму с благодарностью, — тут же отозвался Гринберг. — Мне очень интересно.

— Господину Дмитриеву надлежит выработать способ сравнительной оценки силы разных партий. Пока такого способа нет, все ваши партии — кот в мешке, и я останусь при этом мнении, сколько бы улучшений мне ни показывали. Господину Бергу — совместно с ним испытать стойкость препарата при хранении и составить описание приготовления.

— Это азы, — сказал Берг. — Заведем с завтрашнего дня.

— И последнее. — Державин выдержал паузу. — Отпуск мази в другие лечебные заведения воспрещается впредь до особого разрешения. Лечите своих больных, господа. Снабжать армию чудесами, не имеющими научного обоснования, Красный Крест не будет.

Против этого я не возразил ни словом. Он был прав, и, честно говоря, рассылать банки по чужим лазаретам, где их будут мазать вслепую, без посевов и без записей, я боялся сам.

— Одно добавление, Виктор Петрович, — сказал Воскресенский. — Когда способ оценки силы будет выработан, прошу назначить независимую серию наблюдений у меня в лазарете, по тем же правилам. Подтверждение не из рук изобретателя весит больше.

— Разумно. Внесите.

Сазонов за все это время не произнес ни слова, только смотрел поверх очков то на Державина, то на Стрелецкую, и по лицу его невозможно было понять, кого из двоих он сейчас с большим удовольствием выставил бы за ворота.

— Последний вопрос, ваше высокородие. — Стрелецкая снова подняла записную книжку. — Чтобы мне не переврать и этого. Раненым, которых привезут завтра с вокзала, повязка с мазью будет?

Державин посмотрел не на нее. Затем посмотрел на стрелка у окна. Тот глядел на него в упор, не мигая, не сводя глаз. Под этим взглядом Державин поежился.

— Будет, — сказал Державин.

Только после этого она закрыла аппарат.

Акт писали в конторе еще два часа, и я подписывал его последним, после всех мнений, добавлений и особых оговорок. Когда извозчики с комиссией выехали за ворота, Державин, уже сидя в санях, обернулся и посмотрел на барак. Что он при этом думал, не знаю. Думаю, ничего хорошего, но распоряжение стояло в акте за его подписью.

Вечером Сазонов пришел в отделение. Стрелецкая, снова в переднике и косынке, будто утром нам всем померещилось, разносила чай лежачим. Сазонов остановился в проходе и смотрел на нее долго, и на лице его боролись два одинаково сильных желания: поблагодарить и выгнать вон. Не победило ни одно. Он вздохнул и повернулся к нам с Гольдиным.

— Отношения с Державиным она мне испортила на много лет вперед, — сказал он вполголоса. — Державин такого не забывает, помяните мое слово. И все-таки сделано правильно, и по-другому сегодня было нельзя. Скверно тут другое, господа. То, что доктору медицины, чтобы позволить лечить, понадобилась барышня с аппаратом. Человек бережет не больных, а свои интересы. И ведь не один он такой — я за свою службу навидался врачей, которые ради должности и спокойной жизни кладут пациентов, как разменную монету, и нередко с научными основаниями.

Он помолчал и добавил уже деловым тоном:

— Теперь так. Раз лечение дозволено только как наблюдение, никаких «кажется, стало лучше» я больше не услышу. Составьте с Гольдиным единую карточку на каждого больного: состояние раны, температура, отделяемое, микроскопия или посев, нумер партии, сроки, исход. Одна форма на всех, чтобы через месяц любой чужой врач разобрался в наших записях без переводчика. Это и Державину ответ, и нам самим наука.

Карточку мы с Гольдиным составили быстро, за самоваром в ординаторской, и вышла она весьма толковой.

Гольдин в тот вечер, уже одевшись, задержался у двери.

— Вадим Александрович. Она ведь понимала, что он мог ее… Ну, протокол, высылка отсюда, что угодно.

— Понимала лучше нас с вами.

— Вот и я про то же. — Он подумал и надел фуражку. — Знаете, я, кажется, только сегодня разглядел, на ком женюсь.

— И как впечатление?

— Жить будет интересно, — серьезно сказал Гольдин и вышел.

Сама Стрелецкая ни малейшего раскаяния не выказывала. На следующее утро она вышла на смену к семи, вынесла что положено, выслушала от Дарьи Семеновны все, что та думала о барышнях с аппаратами, и на все это ответила, что снимок, к слову, вышел удачный. Дарья Семеновна нахмурилась, потом улыбнулась и ушла.

И в то же время надо признать, что во многом Державин был прав. Сколько лекарства в вашем лекарстве? Одинаковы ли две банки? Чем вы это измерите?

Химически ответить было нельзя. Выделить вещество в чистом виде я не мог — ни посуды, ни реактивов. Это работа для химика с настоящей лабораторией.

Но мне не нужно знать, сколько в банке гранов действующего вещества. Мне нужно знать другое: одинаково ли действуют одинаковые количества двух разных партий. А это можно измерить, не зная химии вовсе. Нельзя измерить вещество — можно измерить действие.

Я пришел к Гринбергу. Его бактериологический отряд располагался относительно недалеко от нас, в другом госпитале Красного Креста. Термостаты, пробирки, посуда — все у него имелось.