Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 52

Вторая группа — восемь человек, тяжелые. Открытый перелом голени, большая осколочная рана бедра, глубокое пулевое ранение ягодицы с затеками, обширная рана плеча, раны после иссечения размозженных тканей. Посмотрим и тут.

И третья группа — самые тяжелые случаи. Пенициллин — не магическое средство, но кто знает, что получится. Понять, что мы можем, а что нет, тоже очень важно.

Перевязки шли обычным порядком, только марля теперь пропитывалась слоем желтоватой мази.

Через сутки я обходил первую группу, решив не торопиться с выводами. Но глаза видели: у четверых отделяемого меньше, отек спадает, края ран спокойнее. На вторые и третьи сутки это уже нельзя было списать на воображение. Гной убывал так, что сестры меняли повязки реже. Уходил запах — тот сладковатый гнилостный дух, который в нашем отделении не выветривался никогда. Раны очищались, серый налет сходил, и на дне показывались зернистые красные грануляции, живые, кровоточащие от прикосновения.

К шестому дню на некоторые раны первой группы приходили смотреть врачи из других отделений. Слух по госпиталю прошел сам собой, его никто не разносил. Рану голени у стрелка — шесть дней назад это была разлитая, зловонная, отечная дрянь с температурой под сорок — теперь можно было показывать студентам как образец очищения. Левицкий постоял над ней, посмотрел запись в скорбном листе, потом взглянул на меня.

— Сколько, вы говорите, дней?

— Шесть.

— Я такое видел за три недели. Когда шло на поправку, разумеется.

Со второй группой вышло иначе. У унтера с осколочной раной бедра дело двинулось так же быстро, как в первой группе. У двоих улучшение шло, но медленно. А у солдата с раненой ягодицей поверхность раны очистилась до образцового вида, но из глубины, из хода, оставленного пулей, гной шел по-прежнему, и температура не спадала. Я проверил зондом: ход глубокий, с изгибом, и туда, в глубину, мазь попросту не доставала.

Картина складывалась ясная. Мазь убивала микроба там, куда дотягивалась. Она не умела вскрывать карманы и не заменяла дренажа. Плохо обработанную рану она не спасала, хорошо обработанной — помогала так, как не помогало ничто из известного сейчас. Как у всякого оружия, у этого была дальность.

Третья группа доказывала то же самое. Раны одного по-прежнему гноились. У второго два дня шло улучшение, потом остановилось, будто уперлось в стену. У третьего рана снаружи стала чистой, а лихорадка держалась — где-то сидел очаг. А четвертый случай был самый необычный. Гной у него изменился: убыл, но не исчез, стал жиже, с зеленоватым отливом и приторным запахом. Мазь выбила одну флору — и освободила место другой, которую не брала. Увы.

— Выходит, оно разбирает микробов, — задумчиво сказал Гольдин. — Одних убивает, других не трогает.

— Выходит, так. И это тоже надо записать. Панацеей средство не является. Для какой-нибудь комиссии.

Она явиться не замедлила.

Сазонов заходил к нам каждый день, ходил вдоль коек, смотрел раны молча, задавал два-три вопроса по существу и уходил. Восторгов он себе не позволял, и я его понимал: на его веку многое начинало за здравие, а заканчивало совсем иначе. «Впечатление есть, — сказал он однажды, глядя на очистившуюся рану голени. — Но впечатление к отчету не подошьешь. Досмотрим весь срок, тогда и будем считать». Я не спорил: он был прав. К тому же копии наших записей уходили с его сопроводительной бумагой в управление Красного Креста. Сазонов ничего не скрывал.

Через несколько дней он вызвал меня к себе и протянул через стол бумагу со штампом управления.

— Читайте.

Бумага извещала, что для ознакомления с применяемым в госпитале новым способом лечения гнойных ран назначена комиссия в составе четырех лиц.

— Быстро они, — сказал я.

— Это вы еще не знаете, кто председатель. — Сазонов забрал бумагу. — Державин, Виктор Петрович. Помощник главноуполномоченного по медицинской части. Доктор медицины, статский советник, администратор милостью божьей. Человек не глупый и не подлый, сразу говорю, чтобы вы не настраивались общаться с дураком. С дураком было бы легче. Он очень осторожный. Так что готовьте отделение, Вадим Александрович. Порядок чтобы был не парадный, а настоящий, он разницу увидит. Записи, листы, журналы — все в полном виде.

Наведением порядка в отделении занялся Гольдин. Не суетился, не кричал, не бегал, а командовал. Коротко и четко. Еще несколько дней назад он так не умел. Взгляд — волевой, брови — нахмурены, настроение — серьезное, уверенности в себе не занимать.

Жил теперь мой заместитель не у прежней хозяйки. Про это в госпитале не говорили вслух, но знали все: доктор Гольдин и корреспондентка «Русского слова» живут вместе. По здешним понятиям это был скандал чистой воды. Но Гольдину и Стрелецкой до этого явно не было никакого дела.

Единственное, что Гольдин теперь был постоянно невыспавшийся. Ума не приложу, из-за чего такое. Может, спросить, на что полночи уходит, и почему это совпало с появлением в его жизни Стрелецкой.

На следующий день Гольдин зашел в ординаторскую, закрыл за собой дверь и начал издалека, что было на него сейчас не похоже:

— Вадим Александрович, у меня просьба. То есть не у меня… То есть у меня, но…

— Яков Наумович, вы опять начинаете фразу с извинения. Отвыкайте обратно.

Он усмехнулся, набрал воздуху и сказал прямо:

— Давайте возьмем Ольгу Сергеевну ненадолго в отделение. Она хочет посмотреть нашу работу изнутри. По-настоящему, из самой середины. Она мне говорила: репортаж со стороны — это одно, а прожить это самой — совсем другое, и такой журналистики еще не было ни у кого.

— Интересно, — покачал головой я. — А в качестве кого, позвольте спросить? Дама, корреспондент московской газеты, будет присутствовать в гнойном бараке… на каком основании?

— А мы ее оформим. Сиделкой, по вольному найму, кем возьмут. Ненадолго. Рук у нас не хватает. Работать она будет по-настоящему. Обещает, что будет именно так, и я ей верю.

— Хм… а ее возьмут?

— Ну… мы попросим. Нам не откажут. — Он помялся и добавил:

— Да и с ней самой лучше не ссориться, вы же знаете. Откажем здесь — она устроится в соседний лазарет. А от ее статей польза может быть.

— Хорошо. Но решать не нам. Идемте к главному.

Сазонов выслушал нас, глядя поверх очков, и лицо его на протяжении рассказа делалось все более страдальческим. Он потер переносицу, долго молчал и наконец махнул рукой.

— Берите. Дарье Семеновне скажите, пусть оформит по вольному найму и гоняет, как всех, без снисхождения. Сиделка и сиделка. Договорились?

Мы сказали, что договорились.

Стрелецкая явилась на службу рано утром, вместе с Гольдиным. Переоделась в простое темное платье, поверх него белый рабочий передник, волосы убраны под косынку. Красного креста на ней не было — сестрой милосердия она не была и на чужой знак не посягала, и в этой одежде она оказалась гораздо моложе и проще, чем я привык ее видеть. «Кодак» она принесла с собой, но хранила его в шкафчике при дежурке, и доставала только после работы — снять перевязочную в вечернем свете, сестер за скаткой бинтов, Унтера на посту у ворот.

Работала она так, как обещал Гольдин, — без скидок и без фокусов. Дарья Семеновна, не признававшая на свете ни газет, ни барынь, в первое утро поставила ее выносить судна — думаю, нарочно, на пробу. Стрелецкая выносила судна. Потом кормила с ложки раненого, училась скатывать бинты, держала таз при перевязках. На нее поначалу косились — и сестры, и солдаты, которым уже успели рассказать, кто это, — но косились недолго. Здесь новый человек либо быстро ломается, либо перестает быть чужим. Она не сломалась. Скоро солдаты звали ее сестрицей, а Левицкий, зашедший к нам по делу, посмотрел, как она перестилает койку и сказал Гольдину:

— Какая у вас, однако, замечательная невеста, Яков Наумович.

Гольдин поднял подбородок от удовольствия.