Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 2

Кожа была бледная и холодная, да. Но не восковая, не мертвая белизна, которую ни с чем не спутаешь. Я надавил на ноготь большого пальца и стал считать. Ложе побелело и медленно, нехотя, секунд через пять или шесть, порозовело снова. Медленно — но порозовело. Совсем мертвая кисть так не делает.

— Уколю, — предупредил я и кольнул иглой подушечку среднего пальца. Японец дернул рукой и застонал. Чувствительность есть.

— Пальцы согни, — сказал я ему и показал на здоровой руке, как. — Согни.

Он понял. Указательный и средний шевельнулись, едва заметно, но шевельнулись. Значит, сухожилия перебиты не все и нервы, во всяком случае срединный, не уничтожены.

— Вы хотите сохранить руку без кровообращения? — спросил Левицкий.

— Я хочу сначала убедиться, что кровообращения действительно нет.

— Пульса нет, Вадим Александрович. Вы сами проверяли.

— Пульса нет. А это не то же самое, что нет артерии. Посмотрите на предплечье: оно раздуто, как подушка. Там гематома, и немалая. Если лучевая перебита, а локтевая цела, но задавлена кровью и отеком, картина будет в точности такая: холодная кисть без пульса.

— Слишком много «если».

— Поэтому я и не говорю, что спасу руку. Я говорю: открываю и смотрю. Найду обе артерии порванными, а нервы в клочьях — ампутируем немедленно, и пилу возьму сам. Но резать живую руку по одному подозрению я не стану.

Левицкий подумал, глядя на кисть.

— Хорошо, — сказал он. — Смотрим. Но если там то, что думаю я, — не тяните.

— Не буду.

Фельдшер уже готовил хлороформ. Японец лежал на столе в сознании и смотрел не на нас, а на столик у стены, где рядом с общим инструментом поблескивали ампутационные ножи и пила. Насмотревшись, он перевел взгляд на меня и сказал по-русски, с акцентом, но совершенно внятно:

— Не отнимайте руку.

В операционной стало тихо. Дьяконов уставился на него, забыв про маску.

— Пожалуйста, — добавил японец.

— Постараюсь, — ответил я. — Дышите глубже.

Маска легла ему на лицо, фельдшер начал капать. Японец сопротивлялся сну недолго, обмяк, и дыхание его стало глубоким и спокойным. Дьяконов взялся считать пульс.

Ковыряться через пулевые отверстия я не собирался: в такой ране вслепую делать нечего. Я рассек кожу широко, одним разрезом соединив входное отверстие с центром повреждения, и раскрыл предплечье так, чтобы видеть все — кости, сосуды, мышцы. Сгустки выбирал последовательно, слой за слоем, и между мышечными группами открылась гематома, какой я и ожидал: черно-красная масса пропитала все ложе, раздвинув ткани.

Первой нашлась лучевая артерия. Тут Левицкий оказался прав целиком: разорвана, оба конца в сгустках. Я выделил их и перевязал шелком, дальний и ближний.

— Одна есть, — сказал Левицкий. Без торжества, просто отметил.

— Одна есть. Ищем вторую.

До локтевой добираться пришлось дольше: она лежит глубже, под краем сгибателей, и все вокруг было забито сгустками. Я шел вдоль сосуда осторожно, освобождая его по вершку, и с каждым вершком мне становилось спокойнее.

Она была цела.

Не задета пулей, не надорвана — цела на всем протяжении. Но лежала эта артерия в сплошном кровяном ложе, сдавленная гематомой и отекшими мышцами. То ли давление снаружи, то ли спазм после удара, то ли все разом — но крови вниз она почти не пропускала. Кисть погибала не оттого, что ей перерезали питание. Ей его пережали.

— Вот и ответ, — сказал я. — Артерия жива. Ее задушило.

— Это пока ничего не значит, — отозвался Левицкий, наклоняясь ближе. — Если она в таком спазме, кровь могла свернуться по всему руслу.

— Сейчас узнаем.

Я выбрал сгустки вокруг сосуда, освободил его из кровяного ложа и рассек вдоль сдавливающую фасцию, чтобы отеку было куда деваться. Потом велел подать теплый соленый раствор и стал поливать им артерию, обложив ее смоченными салфетками. Теперь оставалось ждать.

— Как наркоз? — спросил я, не поднимая головы.

— Дышит спокойно, — отозвался Дьяконов. — Пульс девяносто восемь, слабоват, но держится.

— Наркоз не углубляйте, держите ровно. Пусть идет как идет.

Минуту не происходило ничего. Артерия лежала в ране такая же тонкая и пустая, Дьяконов вполголоса считал пульс, лампа шипела над столом, и в этой тишине было слышно, как за стеной, в перевязочной, санитар гремит тазами.

— Напрасно, Вадим Александрович, — тихо сказал Левицкий.

Я не ответил. Прошла еще минута, и вторая, а на третьей стенка сосуда дрогнула. Раз, другой. Артерия наполнялась на глазах, распрямлялась, и по ней пошла отчетливая пульсовая волна, вниз, к кисти.

— Смотрите на пальцы, — сказал я.

Кисть менялась. Серая бледность сходила с нее, как сходит тень, ногтевые ложа розовели, и когда я тронул ладонь, она была уже не ледяная — прохладная, живая. На локтевой стороне запястья под моими пальцами забился пульс. Слабый, но внятный.

Левицкий длинно выдохнул.

— Ну, знаете, — сказал он. — Поздравляю. Кровь вы ей вернули. А с этим что прикажете делать?

И кивнул на кости.

С этим предстояло возиться, и мы возились. Я вычистил из раны все, чему в ней не место: клочья ваты из куртки, волокна сукна, вбитые пулей, мелкие свинцовые крошки. Пулю, ту самую, что прощупывалась под кожей с локтевой стороны, я извлек через короткий надрез: сплющенный кусок свинца, тяжелый, с рваным краем. Совершенно свободные костные осколки, потерявшие всякую связь с тканями, убрал, размятые мышечные лохмотья срезал до живого. Но превращать рану в выскобленную яму не стал: каждый крупный отломок, державшийся на надкостнице, я оставлял на месте. Мертвое вон, живое беречь — другого правила у меня не было.

Локтевая кость собралась сносно: два больших отломка и один промежуточный между ними встали на место и держали ось.

С лучевой вышло хуже. Мелочь я уже убрал, но два главных отломка и несколько крупных промежуточных держались на тканях. Их удалось свести почти по длине, оставив между краями небольшие промежутки. Идеальной сборки не получалось, но ось восстановить можно.

Нервы порадовали. Срединный лежал в кровоизлиянии, ушибленный, но непрерывный. Локтевой оказался цел вовсе. Из сухожилий пострадало одно, разгибатель большого пальца: концы нашлись легко, и я сшил их тонким шелком.

Зашивать рану наглухо нельзя. Рану промыли еще раз, выстлали рыхлой марлей и прикрыли свободной повязкой. Сверху — две гипсовые лонгеты, ладонная и тыльная, от середины плеча до основания пальцев, локоть под прямым углом. Над раной я оставил широкое окно, чтобы менять повязку, не ломая всей укладки. Прежде чем прибинтовать лонгеты, я сам прошелся по каждому витку.

— Запомните все, — сказал я. — Ни одного тугого оборота. Отек будет расти еще двое суток, и артерию, которую мы час отхаживали, ничего не стоит задавить снова. Кто перетянет — пусть потом сам ее и откачивает.

Когда его увозили из операционной, за окнами стояла все та же черная ночь, только по ощущению ей давно полагалось кончиться. Я стянул фартук. Спина не разгибалась.

— Признайтесь, Вадим Александрович, — сказал Левицкий, домывая руки. — Вы ведь сейчас довольны собой.

— Рано. Сейчас она живая, и это все, что мы сегодня выиграли.

— И все же ампутацию предлагал я, а руку он сохранит благодаря вам. Учту на будущее. — Он вытер руки и добавил:

— Хотя предлагал я ее правильно.

— Да, — согласился я. — В том и беда нашего ремесла: правильных решений бывает два, а рука одна.

…Ракитин приехал, когда мы еще стояли у стола. Мне сказали об этом шепотом, между делом: прибыл, мол, жандармский офицер с людьми, ждет. Ждать ему пришлось долго, и, выйдя из операционной, я застал в ординаторской нескольких офицеров, один явно из полиции, и среди них Ракитин собственной персоной.

Ракитин представился мне, а я ему. Откуда нам знать друг друга до сегодняшней ночи. Может, где-то встречались раньше, но уже и не вспомнить. Где я, а где борьба со шпионами и диверсантами.