Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 18

Работа была черная без всяких оговорок. Поить с ложки, менять белье под теми, кто уже не вставал, обтирать, выносить, держать голову мечущемуся в жару, отмывать все то, что оставляет после себя барак. Первую неделю Анна к вечеру не чувствовала рук и засыпала, не успев расплести косу. На вторую втянулась. К концу первого месяца сестра Аглая стала оставлять ее одну на ночные дежурства, а это у нее означало высшую степень доверия.

Французский и итальянский, которыми в Петербурге восхищались гостиные, здесь не стоили ничего. Солдату из-под Полтавы было все равно, сколько языков знает барышня, подающая ему пить. Зато выяснилось, что стоит другое: твердая рука, память на назначения, умение не измениться в лице, когда снимаешь повязку и видишь под ней то, что видеть не хочется. Врачи это замечали быстро, потому что искали. Через месяц ей стали доверять перевязки — сначала простые, потом всякие. Через два ее звали помогать при операциях: подать, подержать, посчитать салфетки. Никто уже не спрашивал, кто она по бумагам. По бумагам она была вольнонаемная помощница, а на деле — сестра Аня, и второе было правдой в большей степени, чем первое.

Отец ее искал. Об этом она знала из писем княгини, которые шли месяц и приходили пачками. Граф телеграфировал в Главное управление Красного Креста, требуя разыскать сестру милосердия графиню Батурину и возвратить ее семье. Управление отвечало чистую правду: сестры милосердия Батуриной в списках общин не значится. Вольнонаемные помощницы частных отрядов, наверное, ни в каких общих списках не значились вообще. Могучая машина искала графиню и штатную сестру, а в Чите жила вольная помощница, и между этими двумя женщинами лежала бумажная щель, в которой Анна помещалась целиком.

Сама она писала отцу дважды. Коротко: жива, здорова, работаю в тыловом лазарете, вернусь, когда кончится война. Обратного адреса не ставила и отправляла письма через новых знакомых, чтобы штемпель не выдал города. Она не обольщалась: захоти отец всерьез, с его связями он нашел бы ее за месяц. Видимо, что-то в нем пересилило — гордость, обида или страх скандала. Он перестал требовать и стал ждать, когда дочь сломается сама. Он опять ошибался. Каково было мнение матери, Анна не думала. В этой семье она права слова не имела.

В санитарный поезд она попала довольно скоро. Сестра Крылова, ходившая с поездом от самой весны, слегла с воспалением легких. Поезд стоял под погрузкой, уходил через сутки, и главному врачу нужна была замена немедленно. Он пришел в лазарет сам, поговорил со старшим врачом, и Анна, менявшая повязку через две койки от них, слышала весь разговор от слова до слова.

— Дайте кого-нибудь. Хоть одну.

— Некого. Сами по горло.

— А эта? — Главный врач поезда смотрел на нее. — Батурина, кажется? Она у вас в перевязочной работала, я видел.

— Работала.

— Перевязывает как?

— Чисто. Не хуже иной дипломированной.

— На ногах держится? У меня рейсы по неделе, спать не придется.

— Эта держится. Она у меня такое прошла, ей ваш поезд санаторием покажется.

— Ну и в поезд ее. Оформим прикомандированной от вашего отряда.

Вот и все. Никто не спросил ни лет, ни согласия родителей, ни бумаг сверх тех, что были. Война к этому времени съела все лишние вопросы. Вечером Анна написала княгине, что переводится на санитарный поезд, что поезд ходит в тылу, а к фронту за ранеными ездят другие, — и, выводя эти строки, знала, что впервые пишет княгине неправду. Поезд ходил к фронту. За ранеными, куда же еще.

Про санаторий старший врач пошутил зря. Первый же рейс объяснил ей разницу между лазаретом и поездом. В лазарете больной лежит, а ты при нем. В поезде четыреста человек на нарах в промерзших теплушках, печки-времянки, от которых жар под потолком и лед по углам, вагоны мотает на стыках, и на все это — врач, два фельдшера и три сестры. Перевязки на ходу, при фонаре, на весу; кормежка на станциях, где кипяток надо брать с боем; и через каждые несколько вагонов кто-нибудь, кого к концу рейса сдадут не в госпиталь, а в другое место. Анна научилась спать по два часа сидя, есть стоя и перевязывать в качающемся вагоне, прижимаясь бедром к нарам, чтобы не швырнуло на больного.

И она поняла, что нашла свое место. Не придумала себе, как в Италии, глядя из окна виллы, а нашла на деле. Здесь от нее зависело, будет человеку легче или хуже, и зависело каждый час. Однажды на перегоне она полночи просидела возле ефрейтора с простреленной грудью, меняя ему компрессы и считая дыхание, потому что больше ничего сделать было нельзя, а бросить его считать дыхание в одиночку было нельзя тоже. Под утро ефрейтор задышал спокойнее и уснул. Она вышла в тамбур, постояла на морозе и снова позволила себе подумать о человеке, который когда-то ее спас и остался в Петербурге. Жив ли он, где он — она не знала. Спросить было не у кого.

Последний рейс начался как все, только раненых дали больше обычного. Под Мукденом опять дрались, эшелон грузили сверх всякой нормы, класть было некуда, клали в проходы. Сестер к тому времени осталось две: третью сняли с поезда в Харбине еще прошлым рейсом, с тяжелой простудой. На просьбу о пополнении начальство ответило, что пополнения нет и надо потерпеть. Терпели. Анна не спала толком третьи сутки и держалась, как держатся на большой усталости: не думая вперед дальше следующего вагона.

Руку она наколола на вторую ночь, при перевязке. Раненый дернулся, повязочная булавка сорвалась и вошла в кожу у основания пальца, глубоко, до крови. Ерунда, а не рана: точка от укола, капля крови. Анна выдавила еще, сколько вышло, протерла руку карболкой из перевязочной укладки и забыла об этом раньше, чем закончила с вагоном. Уколы и порезы на перевязках случались у всех и каждую неделю. Бросить из-за царапины сорок человек, которых надо перевязать до утра, не пришло бы в голову никому, и ей не пришло.

Наутро палец ныл. К вечеру ныла кисть, и Анна заметила, что бинтует медленнее, чем всегда. Она переложила что можно на левую руку и работала дальше. Днем позже кисть отекла, кожа над ней натянулась и лоснилась, и опускать руку вниз стало больно — кровь приливала толчками, в такт сердцу. Она понимала, что это значит: такие руки она видела у других и видела, чем это кончается. И никому ничего не сказала. Сестра на поезде осталась бы одна на весь эшелон — вот и весь ход ее рассуждений, если это можно назвать рассуждениями. К тому времени она уже плохо отличала усталость от жара.

Потом жар взялся всерьез. Ее знобило у раскаленной печки. Вода казалась то ледяной, то горячей. На какой-то станции она долго не могла сосчитать баки с кипятком — их было четыре, а выходило то три, то пять. Ночью она перепутала вагоны и назвала фельдшера Степаныча именем брата, которого у нее никогда не было. Степаныч посветил ей фонарем в лицо, охнул и повел ее, держа за здоровую руку, в служебный вагон.

Она еще спорила по дороге. Говорила, что посидит час и встанет, что в седьмом вагоне не перевязан пулеметчик, что бинты надо прокипятить. Ее уложили на нары, укрыли двумя шинелями, и жар наконец получил ее в полное свое распоряжение. Вагоны, Чита, Флоренция, отцовский кабинет и комната с окнами на Неву перемешались и поплыли. Последним, что она запомнила ясно, был стук колес и мысль, уже едва ли ее собственная: поезд идет в Харбин, в Харбине разберутся.

Больше она не запомнила ничего.

* * *

Вот это да, думал я. Приключения, достойные романа. Боже мой, как я ее недооценивал. Где были мои глаза. Но как я мог догадаться, что она способна на такое⁈

А потом возник вопрос, поважнее. Актуальнее. Если отвлечься от эмоций, то что теперь ей делать? С родителями порвала. Жить негде. И еще много всего…

Хотя есть один вариант решения всех проблем. Точнее, некоторых. А другие из-за этого лишь появятся. Но тут уж ничего не поделаешь.

— Аня, выходи за меня замуж, — сказал я.