Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 13

— Договорились. Теперь я остаюсь пока тут тем более.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше обычного. Про Анну он, разумеется, знал, и понимал, что сейчас я никуда не уеду, хоть двести убийц будут поджидать меня на дороге. Кто она мне, он не спрашивал и правильно делал. Не то деликатный, не то просто умный.

— Сакаи просил передать, — вспомнил я уже в дверях, — что агентов и военных секретов он не выдаст, что бы с ним ни делали. Просил не тратить время.

— Ха, а он их знает? — хмыкнул Ракитин. — Он кто — помощник адмирала или наемный убийца? Сдается мне, тут он просто надувает щеки. Но посмотрим.

— Что с ним будет?

— А вам не все равно? — Ракитин глянул на меня уже с любопытством. — Он в вас стрелял, между прочим.

— Я ему руку собирал несколько часов. Интересуюсь судьбой своей работы.

— Понятно. Врачебное. — Ракитин поправил воротник. — Подлечится — заберем и будем разбираться по всей форме. Но скажу вам так: наемник, который выдал заказчика — товар редкий и в хозяйстве полезный. Таким не разбрасываются. Так что руку вы ему, пожалуй, не зря спасали. Она ему еще пригодится… бумаги подписывать. Первый шаг к дружбе с нами он уже сделал, как бы ни пытался замаскировать это красивыми словами.

Потом я пошел в отделение. В перевязочной работал Гольдин — уставший, но выбритый и в свежем халате, из чего следовало, что поесть и умыться он все-таки успел. Дарья Семеновна раскладывала материал, Снегирев с Мухиным возились у стола с инструментами. При моем появлении разговор увял как-то сам собой. Появилось напряжение, причем не такое, которое случается когда заходит начальник. Нечто большее. Ожидание важных известий.

Надоело. Пора было с этим кончать. Больного унесли, и я почти торжественно взял слово.

— Господа, — сказал я. — Небольшое объявление. Слухи о моем отъезде прошу считать преувеличенными. Я остаюсь. Никуда я не убегу. Работаем как работали. Все хорошо.

Секунду стояла тишина. Потом Дарья Семеновна выпрямилась над своими бинтами.

— Ну слава богу, — сказала она с чувством. — А то ходят тут, молчат, вздыхают. Смотреть тошно.

— Это кто молчит и вздыхает? — возмутился Мухин. — Я, что ли?

— Все. — Она оглядела меня с ног до головы. — А вы, Вадим Александрович, когда ели последний раз? Вчера? Вот и видно. Сидите, я сейчас своего принесу для вас, и не спорьте со мной, пожалуйста.

Снегирев заулыбался и уронил корнцанг, полез за ним под стол. Гольдин ничего не сказал. Отделение оставалось на мне, так что ему можно выдохнуть.

Я поменял повязку одному солдату. Мог бы поручить кому-то, но сделал сам, почти что демонстративно. Флегмона его очищалась, грануляции шли розовые, крепкие, еще неделя, и можно будет думать о выписке в команду выздоравливающих. Он терпел, смотрел в потолок, потом покосился на меня.

— Ваше благородие. А правду сестрички говорят, что никуда вы уже не едете?

— Правду.

— Вот и ладно. — Он удовлетворенно уложил голову обратно. — А то ишь. Уезжает он. А нога как же моя.

— Нога твоя и без меня бы зажила.

— Вам виднее, — дипломатично согласился он таким тоном, что было ясно: не верит ни единому слову.

Я закрепил повязку и пошел дальше по палате. За окнами стоял день, морозный и ясный, из тех, когда дым над крышами поднимается столбами. Где-то в Японии сидел в кабинете немолодой адмирал и ждал вестей от человека, который лежал у нас с простреленной рукой в лонгетах и не собирался этих вестей посылать. Пусть ждет. Мне сейчас есть чем заниматься. Первый раунд за мной.

* * *

Глава 6

После палаты я вернулся к Анне. У койки сидела Зимина, чуть ли не самая молодая из наших сестер, с листком на коленях, и при моем появлении встала. Листок она подала мне молча: пульс каждые четверть часа, столбиком, аккуратным ученическим почерком. Сто восемнадцать, сто шестнадцать, сто восемнадцать. Дыхание двадцать два. Ни провалов, ни скачков.

— Идите поешьте, Вера Николаевна. Я посижу.

Она кивнула и вышла, а я сел на ее табурет. Анна лежала все так же, запрокинув голову, с полуоткрытым ртом, и дышала часто, но без хрипа. Лицо за эти дни высохло, под глазами легли коричневые тени, губы потрескались. Я смочил их водой с ложки. На это она не отозвалась никак.

Подошло время очередного укола. Гольдин принес свежую склянку еще утром, и она дожидалась на холодном подоконнике, за занавеской, подальше от печки. Я прокипятил шприц, набрал треть дозы, ввел в мышцу бедра и сел с часами в руке, глядя на секундную стрелку.

Двадцать минут ничего. Пульс тот же, дыхание то же. Вторая треть. Через десять минут по телу прошел озноб, короткий, волнами. Пульс подскочил до ста тридцати и за четверть часа сполз обратно. Последнюю треть она не заметила вовсе.

Так теперь и шло, укол за уколом. Того первого ночного ужаса больше не повторялось, и чем дальше, тем яснее становилось: и не повторится. А вот почему — вопрос без ответа. То ли первая партия вышла грязнее остальных, то ли дробное введение делало свое дело, то ли в ту ночь на укол наложился приступ самой болезни, и раствор был ни при чем. Каждое объяснение годилось, проверить нельзя ни одного. В тетрадь я записал все три и поставил знак вопроса. Пусть стоит. Честный знак вопроса иногда полезнее красивого ответа.

Днем я перевязывал руку. Вера Николаевна держала лоток, я снял повязку и осторожно вынул марлю из ран. Сверху все выглядело прилично: края спокойные, серые налеты сходят, отделяемое жиже и светлее вчерашнего. Но когда я повел пальцами вдоль предплечья, по локтевому краю, в глубине прощупалось уплотнение. Я надавил — Анна застонала, а из нижнего угла разреза выступила капля густого желтого гноя.

Вот и он. Затек, который я пропустил ночью, или карман, который дозрел уже после. Неважно. Важно, что он есть и что сам он никуда не денется.

Никакой новой операции для этого не требовалось. Я обколол место раствором кокаина, подождал, расширил разрез книзу на два пальца и развел края корнцангом. Гноя вышло с чайную ложку, следом открылась серая омертвевшая клетчатка — ее я иссек ножницами до живого, до капель крови. Промыл полость теплым физиологическим раствором, без давления, вложил рыхлый марлевый выпускник, чтобы отток был свободным, и наложил повязку.

На все ушло минут десять. Анна дважды стонала и тянула руку прочь, Вера Николаевна придерживала. В другое время эти стоны меня бы огорчали. Сейчас нет: она отвечала на боль внятно и сразу, а три дня назад не отвечала почти никак.

Лекарство лекарством, а разрез разрезом. Ни один раствор, хоть трижды чудесный, не заменит его. Кто эту простую вещь забудет, тот и начнет губить больных, и с лекарством даже вернее, чем без него, потому что станет ждать чуда и тянуть время. Я записал ревизию в тетрадь.

Ближе к вечеру в дежурку заглянул Левицкий. Он приходил несколько раз на дню.

— Как она?

— Смотрите сами.

Он посмотрел листок.

— А ведь ей лучше, Вадим Александрович.

— Похоже на то.

— Нет, вы не отмахивайтесь. Я, честно скажу, думал — все. Такие не выживают, я их навидался. А эта выкарабкивается. — Он выпрямился и посмотрел на меня со странным выражением. — Чем вы ее колете?

— Своим составом. Расскажу, когда буду уверен, что он работает. Не раньше.

— Понял. Не спрашиваю. — Он поднял ладони. — Но когда будете уверены — я первый в очереди слушать.

Он ушел, а пришла Дарья Семеновна. Оглядела комнату, койку, больную, меня — все одним хозяйским взглядом, как принимала бы склад по описи.

— Так, — сказала она. — Рубаху ей сменить надо и волосы прибрать, вон как свалялись. Идите, Вадим Александрович, чаю выпейте, тут дело женское, без вас управимся.

Спорить с Дарьей Семеновной не стали бы и Ракитин с Сазоновым вместе. Я пошел пить чай, а когда вернулся через полчаса, Анна лежала в чистой рубахе, причесанная, волосы уложены вдоль плеча, подушка взбита как-то по-другому.