Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 36

— Гитлер капут! Нихт шиссен!

Этому уже никто не учил ни по какому листу. Это они осваивали сами.

Здешний утюг, на перекрёстке Продольной и Второй Набережной, держал оба квартала третьи сутки.

Дом стоял углом на площадь, острым носом, как корабль: цоколь с котельной — камень в метр; над ним, на первом этаже, MG с сектором на обе улицы, на втором — стрелки. Соседний батальон положил перед ним за два дня одиннадцать человек и дальше лежал. К нам пришёл его комбат — сам, без посредников, — и разговор был короткий: инструкторская группа, вскройте, людей дам.

Смотрели на утюг с трёх точек до темноты. Грачёв с чердака рисовал разрез: подвал-котельная под всем домом, окна-продухи заложены, но со двора в цоколь входит угольный жёлоб — косой лоток из листового железа, по которому в мирное время ссыпали уголь. Люк жёлоба прикрыт крышкой, крышка на виду у второго этажа. Синицын разглядывал жёлоб дольше всех.

— Лоток гружёный, — сказал он. — По стенкам зализано, углём засалено. Человек пройдёт, как мешок идёт: спиной вниз, ногами вперёд, и без скрежета, если не цепляться железом. Я по таким лазил… — он осёкся и закончил в другую сторону: — По работе.

Дуров к ночи принёс со двора последнее: у жёлоба ходили давно, снег слежалый, крышку давно не трогали. Про жёлоб немец знал, но входом его не считал. Входы для него были дверью, воротами и проломом с площади — там всё было посчитано, по глубине, наискось, у пола.

Раскладку я прогнал вслух дважды, по пальцам, при всех. Кабаков с MG и вторым номером — на чердак напротив, держать амбразуру первого этажа и окна второго. Грачёв при нём, с разрезом дома; ракетницу он отдал мне: зелёная — сводные пошли, красная — замерли. Два сводных отделения комбата — через площадь к фасадному пролому: до зелёной ракеты шуметь, показывать подготовку атаки в лоб и бить по окнам; после ракеты — входить по-настоящему. Митька при них голосом. Недоля с тройкой — двором к жёлобу, первыми вниз. Мы с Дуровым — следом. Ерёмин с ломом — при жёлобе, снять крышку и держать угол. Бартош с ящиком — за сараем во дворе, ближний тыл.

В полночь Кабаков дал три коротких по амбразуре. С площади сводные зашумели, застучали, Митькин голос покатился между стен: «Первое отделение, левей заходи!» — первого отделения там не было, но немцу об этом знать не полагалось. Утюг ответил как по писаному: MG с первого этажа — по площади, стрелки сверху — по вспышкам. Все его глаза собрались на площади.

Тем временем Ерёмин у жёлоба поддел крышку ломом, принял её на руки и уложил в снег без звука. Недоля сел в лоток спиной вниз, ногами вперёд, руки на грудь — как учил Синицын, как мешок, — и ушёл в тёмное. За ним второй, третий. Я пошёл четвёртым; железо под спиной было ледяное и скользкое от старого угля, и ехалось по нему одну длинную секунду. Внизу приняли руки — Недоля ставил каждого в сторону от устья, в темноту, привычным движением, будто всю жизнь только этим и занимался. Следом съехал Дуров. Ерёмин осмотрел двор, оставил крышку на снегу и пошёл последним.

В котельной было черно и тепло от топки и надышанного: за перегородкой жили. Из-за неё тянуло махорочным — их эрзацем — и слышался голос: один, монотонный, вполголоса, то ли молился, то ли считал. Наверх из котельной шла лестница в один марш, и по ней ходили: ступени под угольной пылью протёрты до чистого.

Дальше разошлись без команды. Дуров взял за перегородкой того, кто считал, — счёт кончился на полуслове. Недоля расставил свою тройку по обе стороны лестничного устья. Я послал наверх, в пролёт, одну гранату. За разрывом пошли двое, я — третьим.

На площадке первого этажа лежал расчёт MG — спиной к нам, лицом к площади, к амбразуре, в которую как раз садил очередями Кабаков. Крайний номер начал оборачиваться на разрыв. Я выстрелил с шести шагов — правый ствол, потом, через перекат, левый по второму номеру, который дотянулся-таки до кобуры. Больше внизу не стреляло.

Сверху ударили в пол — наугад, сквозь перекрытие, веером. Щепа брызнула из досок над самой головой, все легли. Митькин голос с площади в эту минуту орал своё расписание несуществующим отделениям, и наверху верили ему, а не полу: по полу били короткими, скупо, вслепую, а окна держали под площадь.

Разрез Грачёва стоял перед глазами: лестница на второй у торца, забита досками ещё немцами; ходят по приставной лестнице через пролом в перекрытии у среднего окна. Лаз один.

Лаз один — значит, и им вниз хода нет, кроме как через нас. Я отправил Ерёмина с Дуровым к пролому — встать по сторонам, под перекрытием, где сверху не достать. Сам добрался до окна и выпустил зелёную. На площади сводные поднялись, перебежали к фасадному пролому; Кабаков перенёс огонь по окнам второго этажа. Утюгу стало разом всюду.

Сверху в пролом полетела колотушка. Ручка стукнула о край, застряла между обломками балки; граната качнулась над Дуровым. Он шагнул, схватил её за ручку и выбросил в оконный проём во двор. Снаружи хлопнуло. Ерёмин, не дожидаясь второй, всадил в пролом снизу вверх весь рожок трофейного автомата. Наверху затопали к торцу, к забитой лестнице, которая никуда не вела.

Первое сводное отделение вбежало с площади и прижалось под проломом. Ерёмин сменил рожок; сверху ответили короткой очередью, но пули ушли в противоположную стену. Кабаков снова прошёлся по окнам. Один из сводных полез по приставной лестнице, второй — за ним. Наверху ударила граната, потом ещё одна; доски посыпались в пролом, и стрельба оборвалась не сразу, а по одному стволу.

Потом над проломом показалась пустая рука, за ней вторая. Вниз по одному спустились шестеро с поднятыми руками; седьмого снесли без сознания. Двое остались лежать наверху. От зелёной ракеты до последнего выстрела прошло с четверть часа.

У сводных на площади лежало трое: один совсем, двое — в санроту. Комбат их стоял над своим убитым и сказал мне то, что в этих случаях говорят все комбаты всех армий:

— Вчера бы вас.

Ночевали в утюге — в нём было тепло: котельная, живая топка, уголь в закромах на месяц вперёд. Немцы мёрзли на этажах, но топку внизу держали — грели караул. Кабаков, спустившись с чердака, обошёл котельную по кругу, потрогал трубы и вынес заключение, что при таком хозяйстве он бы тут оборонялся до мая, и что немец пошёл нынче не тот, без понимания к теплу.

Синицын принимал дом в опись до первого часа. MG со станком — четвёртый исправный на балансе. Уголь он вписал отдельной строкой, с припиской «горючее, мера — закром», и долго прикидывал, как считать закром в единицах учёта, пока Копылов в его голове не разрешил: мера допускается местная, была бы указана.

Недоля сидел у топки с ротаторным листом, разложенным на снарядном ящике, и писал на обороте огрызком химического карандаша, слюня его по-синицынски. Я подошёл, когда он дописывал третий пункт. Почерк у него был крупный, злой, с нажимом.

'Один. Если дом молчит после гранаты — он не пустой. Он терпит. Терпёж у него до второй комнаты.

Два. В доме гляди не двери, а полы. Где тряпьё, банка с водой и гильзы прибраны — там его место, хоть бы его там и не было: вернётся.

Три. Где ждут дверь — заходи стеной, печью, жёлобом, потолком. Дверь оставь ему. Пусть караулит'.

Грачёв читал через его плечо, поправил одно слово — «терпёж» тронул было, подумал и оставил, а во втором пункте «прибраны» сменил на «собраны», — и вернул лист.

— Перепишу начисто и в роту, комбату ихнему тоже, — сказал Недоля. — Подписать?

— Подпиши, — сказал Грачёв. — Как меня учили.

Недоля посмотрел на него, на меня. Взял карандаш и внизу, под третьим пунктом, вывел с нажимом: ничего. Провёл черту и сложил лист вчетверо.

Жёлоб на ночь я велел заложить — крышку на место, поверх крышки ящик с углём. Дуров сходил во двор и добавил от себя: затяжная петля из двойного телефонного провода поперёк лотка, конец закреплён за скобу; отдельная тонкая жилка — к пустым котелкам в котельной. Связку свою он вязал молча, и трогать её не разрешалось никому, даже мне, — это правило жило в отделении с сентября и пережило все четыре пункта чужой доктрины.