Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 34

Ящик выносили Бартош с Кругловым, как выносят рояль: не за верёвки — под низ. Копылов шёл следом до ворот и у ворот сказал в спину то, ради чего, похоже, весь акт и городился:

— Склад теперь пустой. Пломбы да гири. Стало быть, охранять мне тут… — он не договорил, поправил ремень трёхлинейки и закончил другим голосом, казённым: — Порожний подотчёт сторожат до приказа. Буду при нём. А ты, — это уже Синицыну, отдельно, — тетрадь веди. Тетрадь у тебя правильная. Рука дурная, а тетрадь правильная.

Синицын кивнул и ничего не ответил.

Пленных набралось девять: четверо от дыры в заборе, трое с площадки, двое склад­ных, с жестянкой. Повёл их Круглов — у него это теперь выходило само собой, немцы строились ему за спину, как за старшим. У переезда колонна разминулась с ротной связной; связная передала: роте к вечеру быть у оврагов, комбат торопит, город рядом.

Шли догонять своих. Ящик ехал у Бартоша на закорках, увязанный крест-накрест, и Бартош нёс его тем особым шагом, каким носил когда-то через реку всё отделенское имущество разом. Митька приладился рядом и время от времени трогал ящик ладонью — как печку, тёплый ли.

— Полсотни, — сказал он мечтательно. — Это ж теперь до самого конца хватит. А, Витёк? До конца — хватит?

Я прикинул: два в стволах, тридцать два бартошевских, полсотни копыловских. Восемьдесят четыре на всю оставшуюся войну за этот город.

— Хватит, — сказал я. — Ещё и останется.

Митька кивнул и убрал ладонь. До оврагов оставалось версты три, и все три мы прошли в рост, по дороге, не пригибаясь — по местности, через которую в декабре не ходили и ползком.

Глава 21

Приказ об уничтожении документов гауптман Клинге получил двадцать шестого января, устно, через связного, потому что письменные приказы попадали под собственное действие.

Связной, доложив, остался стоять. Ему полагалось нести приказ дальше, в сапёрную роту, но сапёрной роты со вчерашнего дня не существовало, и связной об этом знал, а вычеркнуть её из маршрута не имел права. Клинге разрешил ему считать маршрут исполненным и отпустил. Человек ушёл почти счастливым: у него снова сходилось.

С утра армию рассекло надвое. Русские вышли к кургану с запада и соединились там со своими, и то, что ещё вчера называлось котлом, стало называться двумя котлами — южным и северным. Слово «котёл» Клинге в документах не употреблял с ноября, но про себя отметил, что деление выполнено по всем правилам довольствия: на двоих — раздельная посуда.

Жгли в штабной печке, по описи. Опись уничтожаемого Клинге составил сам, от руки, в двух экземплярах, после чего второй экземпляр внёс в первый последней строкой и сжёг вместе со всем остальным. Хассель принимал бумаги пачками и подавал в огонь по одной. Журналы боевых действий горели плохо — переплёт, — донесения хорошо. На донесении Лемке от восьмого января Хассель задержал руку.

— Это тоже, господин гауптман?

— Это в первую очередь, — сказал Клинге. — Оно единственное здесь написано грамотно. Именно таких бумаг противнику читать не следует.

Карту домов он оставил напоследок — не по сентиментальным соображениям, а по формату: девять листов, склеенных в полотно, в печку целиком не шли. Он резал полотно на части писарскими ножницами, лист за листом, и подавал в огонь сам. Дома горели в порядке, обратном тому, в каком изучались: сначала ноябрьские, потом октябрьские, сентябрьские. Кварталы, размеченные его рукой; сектора, оплаченные его людьми; пометки на полях, из которых выросли четыре пункта. Огонь брал всё одинаково, без уважения к хронологии.

На последнем листе, в правом нижнем углу, стояли два слова, написанные в разное время разными карандашами: Wächter — и ниже, позднейшее, с вопросительным знаком, снятым в декабре: Lehrer.

Клинге вырезал угол. Ножницами, по линейке, четыре на шесть сантиметров. Остаток листа ушёл в печку, угол — в папку, под скрепку, к десяти листам, донесению Лемке — копию Хассель сжёг, подлинник лежал здесь — и реестру с отметкой против одиннадцатого номера. Папка в описи уничтожаемого не значилась. Клинге составлял опись сам и сам же допустил в ней неполноту — второй служебный подлог за месяц. Первый, о неприкосновенном запасе, был совершён ради живых. Этот проходил по другой статье, и как называется статья, он выяснять не хотел.

Последней Хассель принёс сумку ротного почтальона. Исходящая почта копилась в ней с середины января: полевая почта прекратила приём с падением аэродрома, а привычка писать пережила канал доставки на две недели. Сорок девять писем, не считая открыток.

— Письма — не документы, — сказал Хассель. — Формально приказ их не касается.

— Формально нет, — согласился Клинге. — По содержанию — касается в первую очередь. В сорока девяти письмах домой написано, что у нас всё в порядке. Такой концентрации ложных донесений не найти во всём остальном делопроизводстве батальона.

Сумку сожгли не вскрывая. Потом Клинге сел и попробовал закрыть собственную задолженность. Письмо Гретхен числилось за ним с сочельника: тогда он трижды начинал и трижды упирался в то, что письмо выходит либо честным, либо отправляемым. С тех пор задача упростилась. Отправлять стало нечем, и честность перестала стоить чего-либо, как всякая валюта, выведенная из обращения.

Он написал четыре строки, без обращения и без подписи — адресат единственная во всём мире опознала бы руку, а посторонний читатель не предусматривался конструкцией. В строках не было ни «всё в порядке», ни «скоро увидимся», ни прочих формул из сорока девяти сожжённых. Там было то, что было. Он перечитал, нашёл текст соответствующим действительности — впервые за войну применительно к письму — и подал лист в печку, в самый жар. Доставка ушла по единственному каналу, работавшему в котле бесперебойно. Что канал работает только в одну сторону и не туда, значения уже не имело: письма пишут отправители и для отправителей, это Клинге знал от военного цензора ещё с той войны.

Группу II он собрал в подвале бывшей трансформаторной будки — всё, что от неё осталось: одиннадцать человек при ефрейторе Лемке. Унтер-офицеров не осталось ни одного. Стоять могли девять, идти — семь, вести огонь — все одиннадцать, о чём Лемке доложил в своей манере: сначала цифры, потом ничего лишнего.

Патронов имелось по тридцать на винтовку, к пулемёту — полторы ленты. Продовольствия не имелось. Графа отсутствовала.

Клинге изложил обстановку так, как излагал бы её штабу, которого больше не было: армия рассечена, южная группа доживает, северная — они — держит заводские развалины без флангов, без тыла и без задачи. Приказа на прорыв нет и не будет: до ближайших германских частей триста километров, скорость группы — три километра за ночь, арифметику каждый способен закончить самостоятельно. Приказа на капитуляцию нет тоже. Есть приказ держаться, отданный людям, которые не могут стоять.

— Вопросы?

Вопрос был один, и задал его не самый молодой, а самый старый — сорокалетний резервист по фамилии Ост, бывший весовщик.

— Господин гауптман, что будет с нами?

За четыре месяца в этом городе Клинге слышал этот вопрос в разных формах: что будет с ротой, с батальоном, с плацдармом, с наступлением. Впервые вопрос дошёл до своей последней редакции. Он ответил на него так же, как отвечал на все предыдущие, — тем, что знал, без того, на что надеялся:

— Вы будете живы. Это приказ, и его исполнение я беру на себя.

Ночью Хассель принёс кипяток. Кофе в батальоне кончился одиннадцатого числа, и с тех пор Хассель носил кипяток молча, не называя его никак, — в его системе название следовало за содержанием. Клинге взял кружку, отпил и сказал:

— Спасибо за кофе, обер-лейтенант.

Хассель посмотрел на него внимательно. По совокупности обстоятельств день был именно тем, под который создавалось его правило, — а кофе не было. Оставалось привести название в соответствие с днём, раз уж содержание больше не поспевало.