Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 30

Итого: двое убитых, четверо пленных. У одного пленного почернели пальцы на левой руке; винтовку он держать уже не мог. Савин поднялся с тройкой прикрытия и посмотрел на нары, на печь, на котелок с ложкой.

— Товарищ младший сержант, а чего они тут ничего под себя не переделали? Ни нар не переставили — всё как было.

— Потому и не переставили, — сказал Кабаков. — На своё ума не хватило, чужое пока держится.

На дом ушёл один патрон. Я выбил гильзу, вставил свежий и спустил курки. Дом взяли за четыре минуты, без потерь. Я помнил в нём этот лаз, обе крышки и каждый угол.

На перекрёстке у аптечного дома нас ждали.

Пулемёт заговорил, когда первая тройка соседнего взвода метнулась через улицу. Двое вжались в мостовую; третий остался посередине лицом вниз и не двигался. Остальной взвод залёг за углом.

Немец бил с первого этажа аптечного дома, из угловой амбразуры. По сектору огня я узнал её раньше, чем разглядел: мы сами резали её в октябре, ломом, в четыре руки, под матерок Полещука.

Взводный соседей уже налаживал обход через дворы — полчаса ползком и неизвестно что в конце. Я подполз к нему.

— Есть короче.

— Откуда знаешь?

— Стрелял из неё осенью. Вдоль правой стены она не видит. Мы собирались вторую резать, зеркальную. Не успели.

Взводный посмотрел на дом.

— Веди.

Пошли втроём: Недоля, Дуров, за ними я. Слепая полоса начиналась у водосточной трубы и шла вдоль самого цоколя; в ширину — шага три. Я помнил там каждую трещину. Пулемёт работал над нами короткими очередями, берег ленту.

Под амбразурой Недоля прижался к цоколю, достал гранату и посмотрел на меня. Я показал правее: окно, за ним проход в аптечную подсобку. Там должен был сидеть второй номер.

Недоля бросил. В окне полыхнуло, по стене плеснуло кирпичной крошкой. Пулемёт замолчал.

Дуров снизу поддел винтовкой высунутый ствол и прижал его к верхнему краю амбразуры. Я поднялся сбоку, увидел за щелью плечо пулемётчика и выстрелил наискось влево. Недоля уже лез через выбитое окно. Через несколько секунд изнутри щёлкнул засов.

В комнате стоял пулемёт, развёрнутый к амбразуре. Первый номер был убит. Второго, оглушённого гранатой Недоли, вытащили из-под стеллажа живым: он пытался подняться, но ноги разъезжались по битому стеклу. Рядом лежала одна полная лента и половина второй. Запасного ствола не нашли.

Стреляную гильзу я заменил тут же, в аптеке.

Соседний взвод прошёл перекрёсток бегом. Под амбразурой бойцы всё ещё втягивали головы в плечи, хотя пулемёт уже стоял у нас. Взводный на ходу козырнул мне двумя пальцами. Я не стал объяснять, что благодарить следовало лом Полещука.

К вечеру наш участок посёлка очистили до западной окраины. На ночлег нас поставили через два дома, в доме с высоким кирпичным стояком.

Дом уже занимала штурмовая группа из другого полка — восемь человек, прокопчённые, с трофейным пулемётом. Их старший, сержант с обмороженной скулой, сперва пускать нас не хотел, потом увидел, сколько нас, и подвинулся. Разместились плотно: кто у стены, кто под лестницей, двое прямо на снятой двери. В комнате стало тесно и сыро. К ночи собрались затопить печь.

Ерёмин осмотрел топку, вынул вьюшку, посветил в канал и только потом подложил дров. Когда печь разгорелась, на кирпичах зашипел снег, от шинелей пошёл пар. Чужой сержант заговорил:

— Правильно, — сказал чужой сержант. — У соседей под вьюшкой немец колотушку оставил. Дёрнули — она и выпала. А здесь можно было не трудиться. Тут крест.

— Какой крест? — спросил Митька.

Сержант поднял коптилку. На штукатурке кирпичного стояка, на уровне глаз, белел крест — выведенный мелом и наполовину стёртый. Под нижней перекладиной сохранились три короткие черты, как зубья у гребёнки.

— Сапёрная метка, — объяснил сержант. — Стояк простукан. Где крест — там канал ищи. Нам старики ещё в полку говорили: ходил тут осенью один человек, восемь домов проверил. Печник из сапёров. Потом его вроде в разведку забрали — он через стену слышал, где немец сидит.

— Скажи, — уважительно произнёс Кабаков. — Через стену. А с виду человек как человек.

Ерёмин сидел у печи и смотрел в огонь. Крест был его. Такие метки он ставил в октябре на проверенных стояках; три короткие черты означали три канала. Ни в сапёрах, ни в разведке Ерёмин не служил. В октябре он ушёл из посёлка вместе с нами.

— Так чего крестов мало? — спросил Савин. — На весь посёлок штук восемь, говорите. А домов сколько.

— Значит, восемь и успел, — рассудил сержант. — Потом забрали человека.

Кабаков уже повернулся к Ерёмину и открыл рот. Ерёмин, не оборачиваясь от огня, сказал:

— Пущай его.

Кабаков закрыл рот. Разговор ушёл к пайку и пленным. Перед сном Ерёмин потрогал старую меловую линию, достал обломок штыка и прорезал крест заново — теперь уже в кирпиче. Потом добавил под перекладиной три насечки.

Грачёв это видел. Карандаша не достал.

Двадцать четвёртого, снимаясь с посёлка, мы прошли мимо школы.

Школа стояла: без половины крыши, с пустыми окнами, но все четыре стены держались. В коридоре намело снег, из учительской тянуло печным дымом.

Теперь в школе размещался сборный пункт чужого батальона. В большой комнате сидело на корточках десятка два бойцов из пополнения, а старший сержант с голосом дьякона читал им с ротаторного листа. С нашего листа. С печатью.

Мы остановились у двери: колонна подтягивалась, было три минуты. Серые листы пахли краской, буквы местами плыли, но Грачёв всё равно читал через чужое плечо. Чтец дошёл до седьмого пункта и произнёс: «Врывайся в комнату сразу за гранатой». В листе стояло: «за разрывом».

Рядом закаменел Грачёв и сделал полшага в комнату.

— Товарищ старший сержант, — сказал он вежливо, как на семинаре. — За разрывом. Бросил — ещё не значит, что рванула.

Чтец посмотрел на очкастого бойца, хмыкнул и сверился с листом.

— Верно. За разрывом. А ты, боец, откуда так точно знаешь?

— Читал внимательно, — сказал Грачёв.

Мы пошли догонять колонну. Митька держался до крайних домов, потом заржал, и с ним половина отделения. Грачёв шёл серьёзный.

В дивизию нас вернули вечером двадцать четвёртого. Второго февраля мы вошли на Тракторный завод.

Главный бой шёл в цехах: оттуда гулко били винтовки, и каждый выстрел под железными крышами катился дольше, чем снаружи. Нам достался край заводской территории — разбитая узкоколейка, пакгаузы, знакомый пустырь с нишами. Ниши уже заняли связисты: на бруствере сохли портянки, провода уходили за пакгаузы.

У старого хода между пятым цехом и железнодорожной веткой Синицын на минуту отстал от колонны. Я не пошёл за ним. Там в октябре мина убила Полещука. Оттуда я унёс его чистый затвор; потом затвор лёг в его короб.

Синицын вернулся, встал в строй и на вопросительный взгляд Митьки сказал:

— Сверился.

Митька больше не спросил.

Овраги за заводом ещё простреливали одиночными. Немцу уже некуда было отходить. Остатки северной группы выходили из подвалов и цехов кучками, без оружия, и шли куда показывали. Пленных стало больше, чем конвоиров. Один наш боец вёл человек двадцать; винтовка на ремне, свободная рука показывала поворот. Немцы послушно сворачивали.

На ночь встали в немецком блиндаже у оврага. Вместо печки — железная бочка с трубой через накат. На нарах лежала солома, под ними — пустые банки, в углу — связка расщеплённых досок. Ерёмин осмотрел бочку, трубу, колено, обошёл блиндаж и заглянул сверху. За растопкой полезли, когда он закончил.

Я пересчитал хозяйство: два патрона в стволах, тридцать два у Бартоша в ящике, заводской — в нагрудном кармане. С прошлого пересчёта ушло два. Синицын занёс.

Перед сном Грачёв подшивал у коптилки день. Листа с фамилиями не достал: вписывать было некого.

Цифры сошлись. Я закрыл обрез и убрал его под руку. В бочке ровно гудел огонь. Ерёмин проверял.

Глава 19

Первым про аэродром узнал Митька — как всегда, по слухам и по признаку «то, чего раньше не было».