Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 3

— Сколько выходит?

— Вёрст тысяча с небольшим, — Грачёв поправил очки. — По прямой.

— По прямой не бывает.

Бартош ещё посмотрел, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху, под ватник. Никто ничего не сказал.

— Значит, ещё повоюем, — подытожил он и пошёл проверять свой ящик.

Карасёв явился наутро, и по тому, как он спрыгнул в ход — с запасом, не глядя, — было ясно: несёт работу.

— Читал вчерашнее? — Он сел, стянул рукавицы. — Так вот, к нему довесок. Приказано: активная оборона. Немец отсюда не должен снять ни батальона, ни роты, ни повара. Он должен сидеть, бояться и просить подкреплений. Щупать его будем каждую ночь, всей армией.

— Разумно.

— Спасибо, Ставка оценит. — Карасёв развернул бумажку. — Тебе — «подкова». Знаешь её?

Я знал: опорный пункт на гребне, полукольцом. Тот самый, откуда пулемёт три ночи назад провожал нас с пленным. Блиндаж в тыльной части, площадка под МГ, гарнизон — отделение с лишком.

— Задача: гарнизон уничтожить, пулемёт и боеприпасы забрать, до рассвета отойти. Брать высоту не надо, сидеть в ней не надо. Пленный не нужен, — Карасёв поднял глаза от бумажки, — так и написано, между прочим. Начальство наелось твоим сидором на неделю вперёд.

— Кроме меня — девять.

— Дам восемь из третьей роты, с сержантом. На выходе сержант слушает тебя. Обученные… — он запнулся, — уставу обученные. Остальному учи сам, время до ночи есть.

Восемь из третьей привели после обеда. Сержант был кадровый; семеро при нём — ноябрьские. Когда он поворачивал голову, они замолкали. Я построил их в ходе и уложился в три правила.

— Первое. В проёмах не стоять. Ни в дверях, ни в проломах, нигде. Вошёл — сразу в сторону. Второе: работаем парами, вперёд в одиночку не суётся никто, героев вычёркиваю лично. Третье: кто оглохнет — а оглохнут все, кто рядом со мной, — смотрит на рыжего. Рыжий покажет.

— А чего у вас такое, что все глохнут? — не выдержал один, помоложе.

— Обухов, — вздохнул Митька. — Немцев помирают от дроби, а мы платим за это ушами.

До сумерек я гонял всех по нашему же ходу сообщения, как по классу: гранатный удар на счёт, вход в траншею двойками, левый чистит левое, правый — правое. Чужой сержант сперва смотрел, сложив руки на груди. После второго прогона молча переставил двух своих. К третьему мы с ним уже не разговаривали — хватало подбородка.

Старшина отпустил на налёт десяток гранат — невиданная щедрость. Синицын выложил трофейные колотушки в ряд. Свинтил корпуса с рукояток, проверил, на месте ли капсюли-детонаторы, и собрал обратно; потом отвернул донные колпачки и прошёлся по вытяжным шнурам. Одну, без шнура, забраковал вслух, с занесением, и потребовал заменить.

— Ты её кидать будешь или сватать? — поинтересовался старшина.

— Я её учитывать буду, — с достоинством ответил Синицын, и крыть старшине оказалось нечем.

Старшина молча заменил забракованную колотушку.

Дуров с вечера ушёл на гребень и вернулся к десяти со всем, что нужно: часового на «подкове» меняют за десять минут до полуночи; две предыдущие ночи после смены у них было полчаса возни и курева в кулак, потом уставали бояться. В тыльной стенке блиндажа был лаз, а от него к отхожей щели тянулась натоптанная стёжка — вторая дверь, как ни назови. В проволоке было два прохода, по одному к каждому рогу. Следы свежие, мин он не видел.

— Значит, так. Дуров, Недоля — на стёжку. Всё, что из неё выйдет, — ваше. Остальные — двумя группами в рога подковы, по гранатному удару. До площадки группам не сходиться. Окрик — «Дон», ответ — «Волга». Тюрин со мной. Митька — в траншее держишься за моей спиной и работаешь голосом. На отход — красная ракета; тогда наш станковый и ротные миномёты отсекают соседей. Задача у всех одна: не выпустить. Раньше мы их не пускали к себе. Теперь наоборот: наша забота, чтоб никто не ушёл.

Выползли в первом часу. Мороз к ночи отпустил, пошёл снежок — мягкий, ленивый, самый рабочий: он ел и звук, и след. У правого прохода поднялась ракета. Проволока вспыхнула, на рукавах проступил снег. Митькин сапог лежал в самом светлом месте. Никто не шевельнулся. Ракета погасла. Сержант из третьей прошёл ладонью по плечам своих. На месте.

У проволоки разошлись. Дуров с Недолей ушли к тыльному лазу, чужой сержант повёл своих к правому рогу, мои легли за мной у левого. Дали тыловой паре условленные пять минут.

Перед «подковой» лежали долго. В блиндаже стукнула крышка. Часовой на площадке переступил, скрипнув сапогами. Раз в десять минут он по очереди прятал ладони под мышки. Один раз не выдержал и курнул в кулак. Уголёк мигнул и погас. Адрес подтвердился.

Всё у них было по расписанию. По расписанию к ним придет и беда.

Гранаты ушли по сигналу — шесть штук, веером, по обоим рогам и по площадке. Ахнуло вразнобой, снег встал столбами, и мы свалились в траншею с двух сторон разом.

В левом роге было тесно. Первый немец вывернулся прямо под обрез; я выстрелил левым в упор. Второго Тюрин встретил прикладом и прошёл дальше, не сбившись с шага.

На площадке номер расчёта уже тянул пулемёт внутрь «подковы». Я поднялся над бруствером ровно на выстрел и достал его правым с трёх шагов. Обрез опустел. Я переломил его за стенкой. Гильзы вышли на два пальца и встали. Пока Тюрин держал площадку, Митька выдрал латунь ногтями и сунул мне два патрона. Я вложил их и захлопнул обрез.

Сзади он не умолкал:

— Левее чисто! Блиндаж прямо! Своих двое сзади!

В оглохшем мире его голос был перилами. Приданные шли парами вдоль стенок. В одиночку никто не полез.

И тут дверь блиндажа пошла внутрь — такую я сам бы поставил. Из темноты ударил автомат. Стрелок лежал на полу и бил наискось вверх, держа весь проём. Правильно.

Парень из третьей — тот самый, что спрашивал, отчего у нас все глохнут, — как раз шагнул поперёк двери. Очередь ударила его в бок. Он сел у стенки, не докончив шага.

— От двери!

Ещё один из третьей рванулся к упавшему — через тот же проём. Тюрин сгрёб его за шиворот и швырнул в заснеженную нишу, как куль.

Автомат ударил снова. Пули срезали снег с края траншеи. Я вжался в стенку рядом с косяком. Свинтил донный колпачок первой колотушки, дёрнул фарфоровый шарик и пустил её внутрь низом. Тюрин бросил следом вторую. Блиндаж бухнул дважды. Из двери выдавило пыль, дым и клочья соломы. Автомат замолчал.

С тыльной стороны защёлкали винтовки — раз, другой, третий. Стёжка закрылась.

Я показал пять пальцев и стал загибать по одному. Когда сжал кулак, Тюрин вошёл первым и сразу шагнул вправо. Чужой сержант ушёл влево. Я — за ними, от двери к стене.

На нарах дымилась солома. Обрывки газеты кружились в свете карманного фонаря. Тюрин прошёл по правой стене, сержант — по левой. Живых не было. Тюрин проверил каждого носком сапога и поднял растопыренную ладонь. Пятеро.

У правого рога сержант показал три пальца. Слева лежали трое. Ещё трое ушли в лаз и на стёжку. Счёт сошёлся.

Со стёжки Дуров с Недолей принесли три винтовки и полевую сумку — унтерскую, тугую от бумаг. Сумку я, не открывая, определил в трофеи первой категории.

Пулемёт Тюрин снял со станка и сунул одному из приданных. Лапы станка примёрзли к настилу; Тюрин сорвал их рывком и взвалил станок на спину. Коробки с лентами Митька навьючил на себя и на сержанта из третьей. На пятой минуте я пустил красную ракету и махнул на отход. За нашими спинами заговорил станковый; мины ротных миномётов легли между «подковой» и соседними опорниками. Над ними уже висели ракеты; по гребню наугад простучал чужой пулемёт.

На отходе вслед легли три мины. Первая рванула за спиной, вторая — правее. Третья достала крайнего из приданных осколком в ногу. Двое подхватили его под руки. Парня у двери я взвалил на плечо. Его сапог на каждом шаге бил меня по колену; у своей траншеи руки уже не слушались.

Карасёву я доложил цифрами, как положено: гарнизон — четырнадцать, ушло ноль; взяты ещё один пулемёт со станком, шестьсот патронов, три винтовки и унтерская сумка с бумагами. Все десять из отделения вернулись целыми. Из приданных один убит, один ранен.