Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 16

Такому не учат в войсках. Такое заводится там, где есть человек, который думает не о сегодняшней позиции, а о том, что противник будет знать про него через месяц.

Клинге положил ладонь на папку.

Строго говоря, папка была теперь бесполезна. Разведотдел дивизии занят другим; запрос, который он готовил девятнадцатого ноября, отправлять некуда и некому, и если бы даже он ушёл, ответ пришёл бы человеку, который к тому времени, вероятнее всего, будет числиться в другой графе. Разумный офицер сжёг бы бумаги при первой возможности, тем более что инструкция на случай захвата позиции противником такие действия не только допускала, но и предписывала.

Он поймал себя на том, что думает о папке не как о документе.

Он думал о ней как о незаконченном разговоре. Где-то в трёхстах метрах — за гребнем, в мёрзлом ходе сообщения — сидел человек, который читает дом так же, как читает его Клинге, у которого есть свой Лемке, свой Хассель, свой перечень пунктов и, судя по всему, свой способ отучать подчинённых от птичек на полях. Они занимались одним ремеслом с разных концов одной высоты, и из всех, кто находился сейчас в котле и вне его, этот человек был единственным, кому Клинге мог бы объяснить, почему решётка на дымоходе важнее рождественского поздравления, — и не был бы понят неправильно.

Разговор этот был невозможен по всем обстоятельствам, и Клинге, будучи человеком трезвым, отдавал себе в этом полный отчёт.

Тем не менее он завернул папку обратно в клеёнку, обвязал бечёвкой крест-накрест и положил на прежнее место, под портянки, — то есть поступил ровно так, как поступают с вещью, которая ещё понадобится.

Свеча у Йоста во второй роте, надо полагать, догорала. Ветер на юго-западе к ночи улёгся, и вместе с ним улёгся гул, который эти дни слушали здесь все, включая тех, кому по должности не полагалось слушать ничего, кроме приказов.

Клинге отметил это обстоятельство и лёг спать, поскольку в шесть утра предстояло принимать доклад о состоянии дымоходов.

Глава 10

Двадцать шестого декабря Дуров вернулся с гребня, снял рукавицы и двумя пальцами показал крест.

— Труба закрыта.

— Какая?

— Ихняя. На дальнем блиндаже. Решётка.

Он повторил жест: прут поперёк прута. Смотреть ходил по моей просьбе — не лезть, только проверить. Этого хватило.

— Быстро управились, — сказал я Грачёву. — Пиши в «появилось»: решётки на трубах. Проверим остальные.

Грачёв раскрыл рабочий журнал наблюдений. К тому времени там уже стояли новые часовые, снятые тропы и проволока с банками. Ниже он вписал: «Дымоходы закрыты. Двадцать шестое декабря».

К двадцать восьмому проверили глазами и в бинокль все трубы. Где не было прутьев, там накрутили проволоку — грубо, зато густо. По свежим царапинам на железе и незанесённой земле выходило: управились за три дня после приказа.

— Тяга у них теперь ни к чёрту, — заметил Митька со знанием дела, освоенным за две недели при печке. — Дымить будет в блиндаж.

— Будет. Раз терпят, от трубы они нас теперь ждут.

После «сапога» немцы закрыли дымоходы. Этот приём больше не работал. Ерёмина он уже стоил госпиталя; второй раз ту же цену я платить не собирался.

Двадцать восьмого Карасёв принёс задачу к Новому году.

— Нужен пленный, — сказал он. — К тридцать первому, в подарок штабу. Только не подносчик, не ездовой и не часовой с тыловой тропы. Нужен унтер или офицер, из тех, кто сидит в обороне.

— Язык с переднего края.

— Он самый.

Карасёв снял рукавицу и положил на ящик сложенную вчетверо бумагу. На ней были три строки: срок, требуемое звание и участок. Ни способа, ни числа людей штаб не назначал — эту часть оставили тому, кто пойдёт.

За декабрь на всём участке взяли полтора десятка немцев. Большинство были подносчиками, ездовыми и часовыми из вынесенных ячеек. Был живой из «сапога». Но после «сапога» из основной обороны к нам никто не попадал. Немцы перестали выходить по ночам к нашей стороне, сняли прежние посты, не лазили за трофеями. Они закопались и сидели: в глубине, наискось, у пола, с решёткой на трубе.

Штабу требовался тот, кто видел перед собой нашу землю каждую ночь: где у них проредели посты, сколько людей осталось в ротах, чем держат проходы между опорными точками. Подносчик мог пересказать дорогу к кухне. Теперь этого было мало.

Отделение я собрал вечером.

У печки расселись восемь человек. Девятым был я. Место Ерёмина на нарах пустовало. Его письмо лежало за жестяной кружкой; Синицын хранил листок до возвращения хозяина.

— Мы разучились их брать. Не потому, что руки отсохли. Они больше не приходят.

— Так мы сами придём, — сказал Недоля.

— Придём. Вопрос — куда. Дом он теперь строит вокруг одного правила: встречать нас в глубине. Дверь оставляет открытой, пролом не закрывает, запасной выход держит под огнём. Так уже ходили — сержант из третьей ходил. Давайте думать, где у немца нет постоянного поста.

Я положил перед ними схему участка. Жилой блиндаж сидел ниже гребня, боевой — в самой складке. Между ними шёл ломаный ход. Мы видели оба конца, но середину закрывал отвал.

Тюрин первым нарушил тишину:

— В земле везде можно сесть.

— Сесть можно. Где ему невыгодно сидеть?

Грачёв заговорил голосом, которым обычно читал наставление.

— Вот жилой блиндаж, вот боевой. — Он подтянул к себе лист и провёл две линии. — Три наката, брёвна, земля, снег. Здесь можно лежать. Между ними открытый ход сообщения: узкий, без нар и печки. Здесь не живут и поста не держат. Здесь проходят.

Карандаш обогнул чёрточку, которой Грачёв обозначил колено, и упёрся во второй прямоугольник.

— В боевом держат оружие и дежурных. В жилом спят остальные. Если понадобится человек, он пойдёт по одному и тому же дну: поверху его видно, другого хода нет. У двери он ждёт нас и смотрит наружу. Здесь он смотрит, куда идёт.

— По одному?

— Чаще по одному. Иногда по двое. Надо смотреть.

— А постоянного часового в ходе почему нет? — спросил Кабаков.

— Потому что тогда одного человека надо посадить между двумя постами и кормить морозом. Их теперь мало.

Грачёв нашёл то, чего я не увидел.

— Значит, берём не в доме. Берём в коридоре.

Он провёл на чертеже две поперечные чёрточки.

— Если занять ход вот здесь и здесь, тот, кто окажется между, по дну уже не уйдёт.

— Сколько там бывает людей?

— Не знаю.

— Вот за этим и посмотрим.

Я заставил Грачёва стереть стрелки, которые пока ничем не подтверждались. На листе остались два блиндажа, колено хода и две поперечные черты.

Смотрели две ночи.

Дуров с Недолей ложились на гребне с темнотой и лежали до серого утра. Днём Грачёв сидел с цейсовским биноклем на НП и записывал. Считали не немцев — проходы от жилого блиндажа к боевому и обратно.

Доклады они давали порознь. Сначала Недоля называл время и направление, потом Дуров. Если цифры расходились, Грачёв ставил вопросительный знак и в счёт проход не брал. За две ночи таких знаков набралось три; дорисовывать под ними немцев я запретил.

За первую ночь насчитали одиннадцать, за вторую девять. Почти всегда шёл один человек. Дважды прошли по двое: смена и подносчик с термосом. Между двумя и четырьмя ночи ход пустовал.

— Спят, — предположил Митька.

— Мёрзнут, — сказал Дуров.

После четырёх движение начиналось: три прохода в первую ночь, четыре во вторую. Кто-нибудь шёл обязательно.

Один раз человек шёл от жилого к боевому сразу после короткой очереди у гребня. В другой раз — после того, как у боевого блиндажа дважды хлопнула дверь. Для нас было достаточно первого: шум с той стороны проверяли.

— Вот когда брать. С четырёх до шести. Ждать, пока выйдет сам, не будем. Выманим.

План я строил два вечера и трижды переделывал.

Сначала хотел лечь прямо у жилой двери, но там немец выходил бы лицом к нам и с оружием в руках. Потом поставил захват у самого боевого блиндажа — и стёр: слишком близко к тем, кто поднимет шум. Колено оставляло три шага слепого места и закрывало нас от обеих дверей.