Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 1

Обухов: Сталинград. Том 2

Глава 1

К утру гул не кончился. Он стоял за северо-западным горизонтом, ровный, без единого промежутка, и за ночь к нему привыкли, как привыкают к реке: часовой на гребне опять смотрел в свой сектор, телефонист сидел при аппарате и не дёргался. Отделение позавтракало и разошлось по работам — подбой в нишах за ночь прихватило морозом, и его следовало подправить, пока земля не встала совсем.

Я подправлял вместе со всеми и слушал.

В полдень загудело и с юга.

Митька вылез из хода по пояс, повертел головой, как флюгер, и уставился на меня.

— Витёк, а теперь с той стороны. Ты и про эту ржать будешь?

— Про эту не буду.

— А чего так?

— Голос сорву.

Митька посопел, сообразил, что больше ничего не выдадут, и полез обратно. Обиделся он ровно на полторы минуты — до того момента, когда телефонист принёс из батальона свежий слух, будто южнее города «что-то началось», и Митьке стало не до меня.

«Что-то началось» — это было прекрасно. Двадцатого ноября, с утра, южнее города. Я знал это «что-то» по числам, по составу и по итогам, я тридцать лет вперёд отсюда принимал по нему зачёты. Теперь оно гудело за левым плечом, живое, и называлось в батальоне словом «что-то».

Я промолчал и пошёл смотреть, что у нас с водой, а немец напротив в тот день начал замолкать.

Заметил я это не сразу и не сам. Вечером не пришёл миномётный привет по водоносной тропе — тот, что три недели прилетал без четверти семь, как трамвай. Водоносы вернулись сухие сверху донизу и удивлённые. Ночью ракеты над гребнем вставали вдвое реже обычного, и часовые к утру извелись: темнота, к которой не прилагается ракета, хуже ракеты. А утром двадцать первого не прилетела «рама».

«Рама» ходила над курганом каждое утро, в десять, наглая, как участковый. Её ругали, в неё бессмысленно постреливали, по ней сверяли часы. В десять её не было. В одиннадцать тоже.

— Выдохся немец, — решил Митька и даже как-то приуныл. — Может, ушёл, а, Витёк? Снялся ночью — и всё?

— Ага. Забыл только у нас отпроситься.

— Ну а чего он молчит?

Я собрал у входа в блиндаж тех, кто был не на постах.

— Смотрите. Немец три месяца жил напротив по расписанию. Налёт по тропе — без четверти семь. «Рама» — в десять. Ракеты — через семь минут, Митька проверял. Кухней с той стороны тянуло дважды в день. Это было расписание сытого хозяина. Теперь расписание ломается, и каждая сломанная строчка — доклад. Немца слышно, даже когда он молчит. Особенно когда он молчит.

— И чего он докладывает? — Грачёв уже держал наготове бумагу; я не заметил, когда успел достать.

— Пока не знаю. Поэтому с сегодняшнего дня слушаем не то, что у него есть, а то, чего не стало. Юр, заведи лист. Две графы: было — нет.

Грачёв расчертил лист на планшете, подумал и поднял голову:

— А если появилось что-то, чего не было? Это куда?

— Заведи третью.

Третья графа понадобилась в первую же ночь. Дуров вернулся со смены, присел у коптилки, погрел руки и доложил в своей манере — так, что между словами можно было переночевать:

— Копают. За гребнем. Ломами.

— Мёрзлую рубят, — уточнил из угла Ерёмин, которому для этого не понадобилось даже выходить: звук он разбирал через землю не хуже, чем кладку через костяшки. — С вечера слушаю. Часа четыре уже.

Вот это было интересно. Немец, который всю осень шёл вперёд и землю копал только под ночёвку, вдруг сел долбить мёрзлый грунт. Мёрзлый грунт ломами не рубят на сутки. Его рубят, когда собираются в нём зимовать.

К вечеру в графу «нет» легла кухня: с той стороны второй день не тянуло ничем, кроме холода.

Грачёв вывел в третьей графе: «Копают. Всерьёз» — и посмотрел на меня поверх очков. Я пожал плечами. Пожимать плечами я за три месяца научился убедительно: легенда съедает больше сил, чем немцы.

Вечером Кабаков подвёл под происходящее научную базу.

— Ты, Витёк, слушаешь не то, — объявил он, устраиваясь у печурки со своим хозяйством: гребешок, свечной огарок и рубаха очередного страдальца. — Ракеты, «рама»… Войну сейчас решает не пушка.

— А кто?

— Вошь.

Отделение, набившееся в тепло, довольно завозилось. Кабаковская наука шла у нас вместо театра.

— Вошь, — Кабаков поднял гребешок, как указку, — животное справедливое. Она идёт туда, где тепло и где немыто. Тепла теперь нет ни у нас, ни у него. А мыто у кого? У нас — я. Двадцать два года стажа, позиционная война, каждую субботу прожарка. А у него кто? — Он обвёл блиндаж гребешком и сам ответил: — Никого. Немец летом воевал, ему баня была без надобности, он к Волге шёл. А вошь — она не к Волге идёт. Она к телу. И сейчас она у него встала на зимние квартиры всем поголовьем. Без единого выстрела.

— Так, может, она его нам и доест? — обрадовался Митька.

— Доедать будем вместе, — с достоинством согласился Кабаков. — Она снизу, мы сверху.

— А чесать его кто будет?

— У них Гитлер есть. Пусть он и чешет.

Хохотали так, что часовой сверху постучал прикладом: тише, мол, немца разбудите.

Карасёв спустился к нам на другой день, к вечеру, стряхнул с шапки снежную крупу и сел на патронный ящик — с тех пор как ящик переехал к Бартошу, сидеть на нём дозволялось только начальству, и то под присмотром.

— Обухов. Сверху требуют контрольного пленного.

— Кому-то стало интересно, что напротив.

— Всем стало интересно, что напротив. Сосед слева докладывает движение, сосед справа докладывает тишину, штаб дивизии желает знать, кого из них пороть. — Карасёв потёр лицо. — Приказано взять. Сможешь тихо?

— Тихо смогу. Только слушать его будем во вторую очередь.

— А в первую?

— Обыскивать. Пленный со второй линии знает мало, а врёт много — его так учили, и учили хорошо. А сидор врать не умеет. Что у человека в мешке, то у него и в дивизии.

Карасёв посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. После Тракторного он вообще спорил со мной реже, чем следовало бы по уставу.

— Протокол по форме. И сидор свой… тоже по форме опиши, раз он у тебя такой разговорчивый.

Дуров к тому времени два вечера пролежал на гребне и читал немецкую передовую, как свою делянку. Боевое охранение сидело у немца в старой воронке перед проволокой, смены ходили из-за гребня по ходу сообщения. Про смены Дуров сказал главное:

— По двое ходили. Теперь один сидит.

— Точно один?

— Второй раз за день приходит. С термосом. И уходит.

Пост, на котором вместо двоих сидит один, — это не пост. Это доклад в третью графу. Брать решили его.

Пошли в ночь на двадцать третье, вчетвером: я, Дуров, Тюрин и Недоля. Митька просился так, что чуть не порвал на себе ремень.

— Витёк! Ну а уши? А считать кто будет?

— Ракеты я и сам посчитаю. Ты, Мить, человек хороший, но громкий. Тебя за сто метров слыхать, даже когда ты молчишь.

— Это как это⁈

— Вот так и есть, — подтвердил Тюрин, и вопрос закрылся: с четырьмя словами Тюрина не спорил даже Митька.

Собирались без шума. Маскхалатов нам не полагалось по причине их отсутствия, и на снег пошло исподнее — Кабаков выдал из банно-прачечного фонда четыре рубахи, страдая лицом так, будто отрывал от сердца.

— Порвёте — на вас же и зашью. На живых.

Недоля затягивал снаряжение молча и по списку; я слышал, как он одними губами идёт по пунктам: третий… четвёртый… На седьмом я его окоротил:

— Недоля. Пункты — дома. Там слушать будешь.

— Есть слушать.

Ночь стояла звонкая, с морозцем, наст на нейтралке хрустел под ладонью, как сахар. Ползли долго, в паузы: ракета встаёт — лежим, глядим в землю, чтобы не блеснуть лицом; погасла — двадцать шагов на локтях. Ракеты немец пускал теперь скупо, минут через двенадцать, и я поймал себя на том, что мысленно благодарю его за экономию.

К воронке Дуров вывел точно, как по нитке. Часовой сидел, замотанный по глаза, спиной к брустверу, и не столько наблюдал, сколько выживал: ночь, мороз, один. Тюрин перетёк через край воронки всем своим немалым весом совершенно беззвучно — я знал, что он так умеет, и всё равно каждый раз делалось не по себе — и накрыл немца вместе с винтовкой, как накрывают шапкой воробья. Короткая возня, хруст, тишина. Дуров уже вязал ему руки его же ремнём.