Ворошиловский стрелок. Книга первая (СИ) - Найденов Дмитрий - Страница 4

Патроны есть, мотоциклы есть, пулемёт и винтовки имеются, значит, действительно можно повоевать, а пулемёт может серьёзно замедлить немцев, если правильно его использовать, да и, как выяснилось, стреляю я очень даже неплохо. Пять выстрелов и пять трупов для боевых действий неподготовленного пятнадцатилетнего парня — это либо невероятное чудо, либо способность, которую нужно использовать.

Второй вопрос, кто я и что здесь делаю? Память подбрасывает воспоминания как бы из двух эпох, первая: старая техника, простая обстановка, сельская местность, небольшой городок с простыми вывесками, магазин, хлеб, школа №2. Слава КПСС и многое другое. И вторая жизнь: города с яркими рекламными вывесками, мегаполис, машины, несущиеся с невероятной скоростью, красивые фасады зданий, очень много людей. То, что это две разные жизни и две разные эпохи, я уже не сомневался, остаётся вопрос, как я сюда попал. А то, что парень умер при бомбёжке поезда, — это практически факт, а второй умер в том, другом времени, уже успев пожить, и почему-то те воспоминания более яркие, как родные, а вот из этого времени, более блёклые, явно память парня, умершего при бомбёжке. Значит, я из будущего, осталось вспомнить, что там в будущем может быть полезного, чтобы я смог выжить здесь.

И вот здесь на меня обрушивается поток информации, как плотину прорвало, которая копила воду до определённого момента. То, что война в моём мире, времени или ещё где, закончилась 9 мая 1945 года я уже вспомнил до этого, а сейчас пришла память о самой войне, парад победы «Бессмертный полк», десятки тысяч людей с фотографиями своих павших в войну родственников, рядом родственница, и мы несём небольшой плакат, с фотографиями в рамке. Отец и четыре сына — все убиты на войне, трое в 1941, а один из них 1942 году. Никто не дожил до победы, и род их на этом прекратился. Потом воспоминания резко перекинулись на хронику победы, какой сложной она была и сколько миллионов советских граждан погибло в ней, особенно на оккупированных территориях. Особенно в Беларуси, которая практически опустела после войны. Затем вспомнились лагеря с военнопленными, умирающими от голода и концентрационные лагеря. Где людей травили газом, сжигали в печах. Вот от этого мне стало мерзко и тошно, кадры киносъёмок заставили сжать кулаки, чтобы не закричать от того, что сейчас творилось в моей душе. Желание уничтожать эту фашистскую мразь стало триггером, который вывел меня из воспоминаний, заставив осмотреться ещё раз и принять решение, которое уже навсегда изменит мою жизнь и жизнь того парня, тело которого я сейчас занял.

Что же там я помню из истории, задал себе вопрос, но точных дат не мог вспомнить, особенно начала войны, единственное, что помнил, — танковые удары, обход немцами укреплений, охваты и создание котлов, к которым Красная армия была не готова. Мобильная война, «Блицкриг», быстрая и молниеносная по планам немцев, и я должен этому помешать.

— Митя, что случилось, ты не ранен? Стоишь бледный, сжимаешь кулаки и скрипишь зубами, — спросила родственница.

— Дмитрий! Меня зовут Дмитрий Александрович Станкевич, комсомолец, твой Митька остался у того разбитого состава, который разбомбили немцы, — произнёс я и подошёл к немцу, которого вытащили из коляски, и осмотрел его, на боку у него был кожаный планшет, как командирский, и внутри карта на немецком, разглядывая которую заметил знакомое название «Барановичи» на немецком. Карта окружающей местности мне точно не помешает, поэтому, закрыв и убрав её, нацепил планшет на себя.

— Мить… Прости, Дмитрий. Что ты задумал?

— Воевать, немец рвётся к Минску, и, если его не остановить, скоро он окружит его и двинет дальше, а вместе с ним окружит и нашу армию, которая без снабжения, без снарядов и без патронов долго воевать не сможет. Даже если на час задержу колонну, дам шанс им выйти из окружения, — твёрдо, с какой-то внутренней уверенностью в правильности своих слов, произнёс я.

— Я с тобой! — тут же произнесла она.

— Нет, — также твёрдо произнёс я, уже прикидывая, где я дам свой последний бой.

Пулемёт, если правильно выбрать место, положит десяток немцев, бронированную технику не буду обстреливать, а вот грузовики, коих должно быть много, подойдут как нельзя лучше. Положить до полусотни солдат, потом уже добить из винтовки, кого получится, и подорвать себя гранатой, которую видел в коляске мотоцикла. План как минимум логичный и, вероятно, правильный, как мне кажется. Серьёзно воевать я не умею, в армию меня по возрасту никто не возьмёт, да и ещё как я туда попаду. Тем более что выбраться из окружения, вероятнее всего, уже не получится.

— Что значит, нет? Я пойду с тобой, и это не обсуждается, стрелять я умею, и пусть у меня нет значка Ворошиловский стрелок, я в цель попадаю, — твёрдо ответила Акулина.

— Лина, пойми, там шансов выжить не будет, я пойду задержать колонну немцев, их там будут сотни, может, тысячи, с бронетехникой, танками, в лучшем случае я выпущу один магазин патронов из пулемёта и несколько пуль из винтовки. На этом моя война закончится, немцы — умелые солдаты, что бы кто не говорил, одному против них не выстоять, поэтому ты останешься здесь и попробуешь спрятаться в деревне. Боюсь, выбраться в тыл ты уже не успеешь, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Всё равно я с тобой до конца, не смотри, что я девчонка, поверь, я не испугаюсь и не убегу, — твёрдо заявила она и, оглядевшись, подошла к убитому немцу, начав снимать винтовку него.

— Я с вами! — раздался голос за спиной, не дав не придумать ответ моей спутнице. Пришлось обернуться, чтобы увидеть, кто ещё изъявил желание стать смертником.

— Кто ты? — спросил, не подумав, но узнал ту девушку, которую немец лапал за грудь и за которую заступилась другая, пожилая женщина.

— Комсомолка, Валуева Валентина Игоревна, 20 лет, имею такой же значок, как у тебя, только не Юный стрелок, а полноценный стрелок.

— Ворошиловский стрелок? — удивился я, опешивший от такого предложения. Уж создавать женский батальон я точно не собирался, тогда героически погибнуть не получится, придётся заботиться о них, да и какие воины из девушек, хотя обе не выглядели малахольными. Руки в мозолях, а значит, тяжёлой работы не чураются, и на что-то они могут сгодиться.

— Удостоверение есть, Валентина Игоревна? — спросил я, ещё не решив, как поступить.

— Есть! — чётко ответила она и, засунув руку за полу пиджака, вытащила небольшое удостоверение, как у меня.

Там действительно были фамилия Валуева и возраст.

— Комсомольский билет, — строго потребовал я, уже понимая, что отвертеться не получится. Бросить их здесь — значит заставить совершить глупость, а со мной, возможно, у них появится шанс прожить подольше, да и, честно признаться, одному в новом мире мне не по себе, а здесь будет у кого расспросить, да и про мою контузию Акулина знает.

Комсомольский билет точно был её, фотография серьёзной молодой и симпатичной девушки смотрела на меня, и я даже не сразу поверил, что это она, но присмотревшись, понял, что та просто испачкалась, глаза заплаканные и опухшие, да и удар немца не прошёл бесследно.

Вернув билет, посмотрел на толпу женщин, которые обсуждали, что им делать дальше. А потом спросил.

— А как же та женщина, она вроде твоя родственница, ведь бросилась тебя защищать? — спросил я.

— Родная тётка, уже всё, она не мучилась, сразу умерла. Я договорюсь с местными, они похоронят, всё равно до Минска уже не добраться, раз немцы на дороге. Они сейчас решают, идти или возвращаться. Но боятся попасть опять в такую же ситуацию, а что ожидать от немецких солдат, они видели, — смотря мне в глаза, ответила девушка, с волнением ожидая моего ответа.

— А почему решила, что со мной будет лучше? — спросил я, всё ещё придумывая, как отказаться от такой спутницы, и ничего не приходило на ум.

Глава 3

Глава 3.

Сообщение Советского Информбюро за 24 июня 1941 года