Без твоей любви этот мир не для меня (СИ) - Евгеника Мара - Страница 37

— Не юли, Мамонтов, — смеялась я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Хочешь сказать, что я — каменный цветок, да? А ты Данила-мастер, который его ваяет?

— Да, я создаю свой цветок.., — произнес с улыбкой Савка, и в его глазах светилось то, от чего моё сердце всегда замирало. — Маришка, мой цветок — это ты, наши дети и наша семья. Это то, ради чего я просыпаюсь каждое утро и ради чего готов свернуть любые горы. Даже когда ты мной командуешь. Даже когда ты не права. Даже когда я злюсь на тебя до зубовного скрежета.

— И что же тебя держит? — шептала я, желая услышать самое главное. — Хочешь сказать, что моя властность?

— И она тоже, — усмехался и целовал меня Савка. — Потому что властность — обратная сторона твоей любви. Ты командуешь, потому что боишься потерять. Ты не подчиняешься, потому что в этом неподчинении твоя любовь. И я принял это. Давно. Навсегда.

На этих словах я всегда таяла.

Даже сейчас, даже после всего, что случилось. Потому что Мамонтов умел называть меня не просто женой.

Он умел видеть во мне ту самую силу, которую я сама в себе не всегда замечала. Ту самую, которая его бесила. Ту самую, которая его держала.

Хозяйка медной горы. Не кошка, которая трётся у ног в поисках тепла, а женщина, которая держит в руках всё самое ценное. И не отпускает. Даже когда должна.

Вспоминая наш разговор, я закрыла глаза и видела Савву — молодого, влюбленного, счастливого.

Каким он был раньше.

Каким, наверное, остался и сейчас.

«Просто мы оба забыли, как быть счастливыми вместе», — родилась мысль, которая дернула меня, словно разряд тока.

Осознав это, я метально обняла Савву, поцеловала и шептала вслух:

— Не уходи. Не бросай меня. Я без тебя умру.

И я слышала, как он мне ответил: «Я здесь. Я всегда здесь. Просто открой глаза».

И я открыла.

Но… Савки нет рядом. Только пустая кровать, смятая простыня и подушка, которая, как мне все еще кажется, хранит его запах.

И тишина. Гулкая, тяжелая, беспощадная. От нее мне хочется выть. Но…

Я проваливаюсь снова в сон.

И нем снова дети, смех, море, горы, — наша жизнь — та, которая была когда-то.

Блямкает телефон.

Хватаю его дрожащими руками, смотрю на экран. Сообщение от Саввы.

«Мариша, не беспокойся. Все нормально. У нас пересадка».

С одной стороны, я выдыхаю. С облегчением.

С другой — мне снова становится обидно.

Почему улетели без меня? Почему он ничего не сказал? Какие будут объяснения?

Пальцы дрожат, когда я быстро набираю ответ:

«Срочно позвони мне».

Сообщение приходит тут же.

«Мариша, спокойно. Все нормально. Позвоню, когда будем на месте. Дети здоровы. Не переживай. Маняша не капризничает».

Последнее сообщение Саввы вызывает у меня гомерический хохот.

Значит, у них все нормально. Дети здоровы. Машка не капризничает. Савва ответил.

А то, что эти засранцы улетели без меня, и я здесь схожу с ума, это для них мелочь.

Это крайне неприятно. И меня от этого дергает. Но…

Понимаю, что сейчас — не смертельно.

Главное, что все хорошо, все здоровы.

Для меня, как для матери, это самое важное.

А со всем остальным я разберусь потом.

Потом, когда позвонит Савва.

И все же мне интересно: куда они летят?

Вскакиваю с постели. Бегу вниз к шкафу в гостиной. Хватаю фотоальбомы.

У нас с Саввой есть хорошая традиция — все свои путешествия мы снимаем, фотографии распечатываем и собираем альбомы.

Потом долгими вечерами мы с детьми садились рассматривали снимки и вспоминали, как здорово отдыхали.

Все кадры уникальные, живые, настоящие. Никаких поз, никакой ретуши, никаких фильтров.

У детей — смешные рожицы, у Саввы — неожиданные позы. Я тоже иногда с перекошенным лицом, с растрепанными волосами, с прилипшим к щеке песком. Но…

Это была наша история. Настоящая. Без прикрас. Без фальши.

И мне всегда это нравилось.

Сейчас я взяла последний альбом и стала смотреть.

Вот Марк с доской наперевес. Он тогда только учился серфить и падал в воду сотни раз, но все равно упрямо лез снова.

Вот Ия в кепке, надвинутой на глаза. Дочь показывает характер, но потом все равно улыбается, когда Савка щелкает затвором.

Вот Плат строит замок из песка. Парни тогда поссорились из-за того, чья башня выше, а Машка разнесла обе ногами.

Вот она сама — маленькая, в панамке, с вымазанным в шоколаде лицом, сидит на шее у Саввы и дёргает его за волосы.

А вот Савва и Славка. На досках, на гребне волны — сильные, красивые, неуловимые.

Море, солнце, брызги. Мамонтов улыбается, смотрит прямо в объектив. Как будто говорит: «Смотри, Маринка, я здесь. Я тебя жду».

Провожу пальцами по его лицу.

— Где ты, Савка? — шепчу в пустоту. — Куда ты увёз наших детей?

«Если такой длительный перелет с пересадкой, значит, Савка полетел куда-то далеко. На острова. Потащил детей кататься на волнах», — это первая мысль, которая выстреливает в моей голове.

Мамонтов, когда уставал и ему нужно было проветрить голову, всегда увозил нас с детьми к морю.

Чего уж там — Савка вообще готов был жить на колесах.

За годы нашей жизни бы объездили много стран и морей и добрались до океанов. Начали с Черного, потом Красное, Средиземное, Эгейское, индийский океан.

Несколько лет назад стали летать на Канарские острова. И вот…

В голове вопрос: где они могут быть?

Открываю интернет. Смотрю, где всегда хорошая волна. Вьетнам? Да…

В эту страну долго лететь, пересадка где-то в Азии. Но…

Может, Таиланд? Или Бали? Индонезия? Или Карибы? Мексика? С пересадкой — в Штатах. Возможно.

«Ну ладно, засранец — Савка. Ты мне, конечно, устроил квест. Ничего страшного. Я этот квест решу и обязательно найду место, куда вы улетели», — думаю, рассматривая фотографии детворы.

Вожу пальцами по лицам своих любимых детей.

Слава. Ему девятнадцать. У него папины глаза — такие же синие, серьезные. Сын уже взрослый, но для меня он всегда будет моим первым малышом, когда я сама еще была девчонкой. Славка тот, кто научил меня быть мамой. Тот, кто плакал на моих руках, когда у него резались зубки. Он единственный из всех детей произнес первое слово «мама».

Ия. Пятнадцать. Моя гордость, моя боль, моя копия. Такая же взрывная, такая же ревнивая, такая же — вся в меня.

Иногда я смотрю на нее и вижу себя в зеркале двадцатилетней давности. Хочу защитить ее от ошибок, которые совершила сама. Но… понимаю: дочь должна пройти свой путь.

Платон. Одиннадцать. Мой серьезный мальчик. Любит читать, любит тишину. Не такой общительный, как остальные, зато вдумчивый. Смотрит на мир широко открытыми глазами и запоминает все. Он удивил меня, когда сказал: «Может, пусть папа с нами посидит?» Он уже все понял про Ваню. И принял.

Марк. Семь лет. Непоседа, хулиган, улыбка на пол-лица. «Космонавт» — мы так и называем его — обожает динозавров и космос. Говорит, что вырастет и полетит на Марс, а потом всегда добавляет: «Мы полетим всей семьей, потому что одному скучно».

Машка. Маленькая, теплая, пахнущая молоком и солнцем. Капризная, как я, и упрямая, как Савка. Она сейчас спит, наверное, прижавшись к отцу. Или требует внимания. Или кричит «папа, папа». Но Савва написал: «Машка не капризничает». Значит, она либо спит, либо слушается. Что неудивительно, потому с Саввой Маруся совсем другая.

Смотрю на фотографии, и в голове простреливает мысль: «Как же так, как дети ничего мне не написали?» Но…

И в этом вопросе, я тоже прекрасно все понимаю. Уровень доверия детей к отцу больше, чем сто процентов.

Савва для них, для всех, всегда находил слова, которые не вызывали никаких сомнений.

Он умел успокоить, убедить, объяснить.

Мамонтов то, кто ведет за собой.

Авторитет Савки дорогого стоит.

Это касается не только семьи, но и работы, бизнеса, альпинистов, серверов и всяких других экстремалов.

Мамонтова уважают все. Он — авторитет, потому что человек слова и дела. Эталон надёжности.