Без твоей любви этот мир не для меня (СИ) - Евгеника Мара - Страница 3

Нажимаю дверную ручку в полной уверенности: сейчас вылетит птичка.

Точнее, фурия. Моя любимая фурия.

— Где тебя носит, Мамонтов? — из глубины дома раздаётся голос Маринки.

Даже не удивляюсь, что жена не вышла меня встречать.

Знаю — ждёт, когда я сам приползу и лягу ковриком у ее ног.

Захожу. Раздеваюсь. Вешаю куртку.

В доме пахнет пирогами и жареным луком.

Значит, день был адским, и жена выместила злость на тесте.

Окидываю из арки холла гостиную.

Двухлетняя Машуля спит в моем кресле. Остальная детвора, судя по гулу, залипла в телевизоре.

— Я спрашиваю, где тебя носит, Савва Андреевич?

Моя красавица появляется в проёме кухни.

Руки в боки, глаза мечут молнии.

Картина маслом — любимая женщина в боевой стойке.

— Привет, родная...

Опуская ответ на ее вопрос, подхожу и чмокаю Мариху в макушку.

Моя сладкая «овниха» пахнет ванилью, шоколадом, детьми и сексом.

— Задержался на объекте. Подрядчик нахероборил. Крыша потекла. Пришлось самому с парнями подниматься наверх.

— На объекте ли, Сав?

Маринка щурится, как кошка перед прыжком.

— Я звонила прорабу. Мне сообщили, что ты уехал два часа назад.

Бля. Попал.

— Есть такое. Поправка на пятничный трафик, милая. И еще... Я заехал в бутик, купил цветы.

В подтверждение своих слов достаю из-за спины букет, потому что знал, чем все это кончится.

— Хотел сюрприз сделать. Вот…

Марина смотрит на цветы. Потом на меня. Потом снова на цветы.

В голове моей малыхи сейчас работает следственный комитет: проверяет алиби, ищет нестыковки, прощупывает почву на наличие лжи.

— А продавщица в магазине тебе, значит, цветы заворачивала. Да, Савчик? — медленно цедит жена. — Молодая? Красивая? Улыбалась тебе, наверное? Сиськами поди еще светила?

Слушаю молча.

Потому что если скажу «нет», Марина не поверит. Если скажу «да», начнётся Третья мировая. Потому я просто стою и смотрю на свою любимую скандалистку.

— Только руки видел. Они заворачивали цветы для самой красивой женщины на свете. Я думал о ней. Потому мне было не до продавщицы.

Это работает. Почти всегда.

Комплименты — слабое место моей жены.

Глаза Маринки чуть теплеют. Но…

Сдаваться она не собирается.

— А жена Иванова видела тебя у ларька с шаурмой. Ты шаурму жрал, а не цветы покупал.

Вздыхаю. Вот она, агентурная сеть. У моей жены осведомители в каждом торговом павильоне, в каждой очереди в поликлинике.

Ленка Иванова, сучка, стукачка старой закалки.

— Я купил шаурму, потому что с утра не жрал, — говорю спокойно. — А цветы — в другом месте. Хочешь, чек покажу?

Маринка мнётся. Понимает — тупик. Но…

Выходить из него с миром не собирается. Это не в её правилах.

— Ты мне зубы не заговаривай, Мамонтов.

Жена тычет мне в грудь наманикюренным пальчиком.

— Я знаю, что ты хитришь и изворачиваешься. Я всё про тебя знаю. Бабы об тебя глаза ломают…

— Марин… Не хероборь…

— Молчи! Я чувствую! У тебя взгляд другой, ты на меня не так смотришь...

— Я смотрю на тебя так же, как и много лет назад, — перебиваю я. — Просто ты, Маришка – залупышка, ищешь повод для скандала, чтобы я тебя потом трахнул со всей злости, — последнюю фразу шепчу ей на ухо, надеясь завершить ее выступление.

— Я ищу правду! — шипит моя змеючка. — А ты, Мамонтов, мне врёшь!

И тут у Марихи срывает стоп-кран.

Она мечется по кухне, размахивает руками, перечисляет все мои грехи от улыбки однокласснице на катке, когда мне было пятнадцать, а ей десять. И до того, что я не так посмотрел на мать одноклассника Платона на родительском собрании на прошлой неделе.

Я слушаю. Молчу. Жду, когда схлынет ее словесный понос.

Знаю этот механизм: если дать Маринке выговориться, через минут десять она устанет и можно будет дышать. Но...

Сегодня что-то не так. Смотрю на неё — на эту взъерошенную, прекрасную, безумную женщину — и вдруг ловлю себя на мысли: а что, если она права?

Не в том смысле, что у меня есть баба. Бабы нет. Ни одной…

А в том, что я действительно устал.

Устал оправдываться. Устал доказывать, что я не верблюд. Устал от этого вечного морального трибунала.

— Мам, а папа пришёл? — раздаётся из гостиной голос Ильи.

Маринка замирает на полуслове.

Смотрит на меня, на дверь в гостиную, снова на меня.

Взгляд мгновенно меняется — из разъярённой тигрицы в мать семейства.

— Пришёл, пришёл, — отвечает она уже спокойнее. — Идите руки мыть, ужинать будем.

Дети галдящей толпой несутся в ванную.

Маринка поправляет фартук, бросает на меня последний уничтожающий взгляд и возвращается к плите.

— Накрывай на стол, — бросает через плечо. — Раз уж явился.

Я усмехаюсь. Беру тарелки.

Это наш ритуал.

Скандал — примирение — ужин. Или наоборот. Порядок не важен.

Важно, что мы всё ещё вместе.

Через пять минут вся наша орава сидит за огромным столом. Маринка разливает соус, следит, чтобы всем достались самые румяные пирожки.

Машуля проснулась и теперь сидит у меня на коленях, тыкая пальчиком в тарелку и требуя, чтобы я кормил её с ложечки.

— Папа, а ты сегодня будешь нам истории рассказывать? — спрашивает Платон, отправляя в рот ложку.

— Да… Если вы быстро всё съедите и почистите зубы, — отвечаю с улыбкой.

— А можно не соус? — тянет Илья, с тоской глядя в тарелку.

— Можно, — строго произносит Марина. — Можно вообще без ужина. Хочешь?

Илья вздыхает и начинает есть.

Смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.

Слава уткнулся в телефон, но ложкой орудует исправно.

Ия сидит с независимым видом, но я замечаю, как она поглядывает на Маринку с Ильёй и прячет улыбку.

Платон и Илья уже начали под столом войну ногами.

Машка возит ложкой по тарелке, размазывая соус по лицу и столу.

Моя семья. Мой личный хаос. Моё личное счастье.

— Если хотите истории на ночь! — обращаюсь к детворе. — Тогда быстро доедаем и марш чистить зубы.

— Ура, — хором кричат Платон и Илья и уминают за обе щеки.

Смотрю, как дети заглатывают ужин, переглядываются, толкаются под столом, как Маринка ловко вытирает Машке лицо салфеткой, как Ия закатывает глаза на глупости братьев, а Слава наконец отрывается от телефона и подкладывает себе ещё пирожок.

И внутри, где-то под рёбрами, холодное, липкое чувство даёт о себе знать.

Я люблю их. Люблю так, что горы готов свернуть ради каждой секунды этой жизни. Но…

Мысль, которая сидит во мне уже давно и не отпускает. Она ждёт своего часа.

Что, если любовь Маринкина, такая сильная и всепоглощающая, не выдержит этого удара?

Я знаю её. Она взорвётся. Она будет кричать, плакать, бить посуду.

Она скажет, что я предал её, нашу семью, нашу любовь. И будет права.

Маринка, словно почувствовав мои мысли, ловит мой взгляд и хмурится.

— Ты чего такой задумчивый, Сав?

— Да так, — улыбаюсь, выдыхая. — Радуюсь. Смотрю на вас и радуюсь.

Жена не верит. Я вижу. Но…

Молчит.

— Ладно, орлы, — говорю парням, поднимаясь с Машкой на руках. — Кто идёт чистить зубы и слушать историю?

— Я! Я! Я! — Платон и Илья несутся в ванную, обгоняя друг друга.

Передаю Машку Маринке и иду за ними.

В ванной привычная суета: Платон выдавил пасту мимо щётки, Илья пытается чистить зубы, стоя на голове.

Ставлю обоих на место, помогаю, ругаюсь, смеюсь.

Потом мы идём в детскую.

Сажусь в кресло, Платон и Илья забираются под одеяла. Машка уже спит в своей кроватке, насосавшись молока.

— Про что история? — спрашиваю сыновей.

— Про горы! — командует Платон.

— Про море! — перебивает Илья.

Я улыбаюсь. И начинаю рассказывать. Про то, как однажды маленький мальчик покорил самую высокую гору и встретил там дракона. Дракон оказался добрым и подарил мальчику крылья.

Глаза у детей слипаются. Платон засыпает первым, Илья держится дольше, но в итоге тоже проваливается в сон.