Без твоей любви этот мир не для меня (СИ) - Евгеника Мара - Страница 12

Пусть он исчезнет из моей жизни, чтобы мне не было так больно.

От мыслей своих я рыдаю.

Слёзы застилают глаза. Растираю их рукавом, но они становятся только сильнее.

Текут по щекам, падают на пол, на его вещи.

Я даже не успеваю их смахивать. Они льются рекой, горячей, солёной, выжигающей всё внутри.

Падаю на колени посреди разбросанных вещей. Хватаю его свитер — тот самый, серый, кашемировый, который он надевает, когда мы смотрим кино.

Подношу к лицу. Нюхаю. Пахнет Савкой. Его потом. Моим любимым запахом. Тем, который стал моим еще в детстве!

Я втягиваю носом его запах, понимая, что больше никогда не почувствую его.

— Чтоб ты сдох! — шепчу я, и вдруг замираю, потому что в голове раздается голос матери.

Ее слова матери. Те самые, что она кричала отцу много лет назад.

Я замираю. Прямо посреди спальни, сжимая в руках свитер Савки, и вдруг — проваливаюсь. Проваливаюсь в детство, в тот день, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

*** Мне семь лет.

Стою в дверях спальни, маленькая, худая, в розовой пижаме в горох, которую сшила бабушка. Родители не видят меня.

Я прижалась к косяку, боюсь дышать.

Мать мечется по комнате, собирает отцовские вещи.

Она рыдает, кричит, швыряет их на пол.

Отец стоит у окна, молчит.

Он всегда молчит. Спина прямая, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но…

Я вижу: ему больно.

Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.

— Чтоб ты сдох! — орет мать. — Мерзавец! Предатель!

И я вздрагиваю всем телом.

— Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!

Я не понимаю, что случилось.

Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась — всё изменилось.

Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.

А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.

И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.

Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.

Полгода я жила в какофонии материнской истерики.

Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.

Орала, что все мужики — козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.

Я любила отца. И он меня тоже.

Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.

Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…

Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось — навсегда.

И теперь я делаю то же самое.

Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.

В руках — любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.

Помню, как мы выбирали её.

Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.

А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.

С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.

Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.

Пахнет горами.

Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.

Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.

— Ненавижу! — ору и швыряю куртку на пол.

Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи — носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.

Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.

Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.

Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.

Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.

Вижу Славу и Ию.

Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.

— Мам… — говорит дочь, дрожащим голосом. — Мам, что случилось? Что с папой?

— Идите к себе! — рявкаю в ответ.

«Ваш отец предатель и подонок!» — мысленно добавляю слова своей матери.

Дочь шарахается, захлопывает дверь.

Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя на части. Но..

Не могу остановиться.

Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.

Иду обратно.

Хватаю следующую партию. И так несколько раз.

Я мечусь, как та мать в моем детстве.

Ненавижу себя за это. Но…

Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь — лопну от злости и боли.

На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»

Слава уже взрослый — девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…

Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.

А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…

Как объяснить им, что их отец — предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?

Дети любят Савку. Нет…

Они обожают его.

Для них папа — герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.

И теперь я должна сказать им: ваш герой — подлец.

Ваш папа — не тот, за кого вы его принимали.

И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.

Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.

Как мечтала, чтобы они помирились.

И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.

Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.

И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.

Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.

И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец — мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.

Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.

В моей груди снова обрывается.

Ставлю пакет рядом с остальными.

Смотрю на эту гору его вещей.

Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.

И понимаю: я вышвырнула его.

Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…

Внутри — пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.

Такая, которой я боялась всю жизнь.

Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.

— Забери, — шепчу в пустоту. — Забери всё. И проваливай.

Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.

А если нет?

Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.

В доме тихо. Слишком тихо.

Дети затаились, не дышат.

В нашей спальне, на кровати — пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.

На кухне — остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.

Поднимаюсь, бреду на кухню.

Беру чашку, подношу к носу.

Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.

Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.

Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.