"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 86

К рукописи я больше не вернулся. Поужинал, проверил наружную дверь, поставил свечу возле кровати и лёг раньше обычного. Прикинул, что до шести утра оставалось достаточно времени для сна. Я решил не расходовать его на мысленную стрельбу из пистолета, которого ещё даже не видел.

Раньше в моей жизни важные встречи нередко начинались утром. Ранние эфиры, переговоры и выступления требовали явиться с ясной головой, даже если вечером команда обнаруживала новую проблему (клиент менял половину условий или организаторы вспоминали о дополнительной репетиции). Я давно научился прекращать подготовку в установленный час. Телефон отправлялся подальше от кровати, будильник получал своё поручение, презентация оставалась до утра. Здесь телефона не было. Будильника тоже. От прежнего порядка сохранилось главное: после отбоя я переставал улучшать завтрашний день.

Ночью я проснулся один раз. Приподнял голову и прислушался. В доме было тихо (хотя я почти не сомневался, что по дому сейчас бродил кот). Часы в передней продолжали ходить, ветер за окном не шумел, дверь оставалась запертой. Я перевернул подушку, лёг на другой бок и снова уснул.

Встал с кровати до пяти. За окнами начинало сереть. Я умылся холодной водой (заодно и окончательно проснулся), оделся и несколько минут потратил на галстук. Галстук относился к предстоящей встрече серьёзнее владельца и требовал безупречного узла. Со второй попытки мы достигли соглашения.

В мастерской было темно. Я прошёл между кассами, открыл внутреннюю ставню и посмотрел на пустые столы. Климов, Рогов и Егор появятся значительно позже. Ранний поединок обладал по меньшей мере одним хозяйственным достоинством: уехать можно было до их прихода. После бала они ожидали заказов. Бал принёс несколько обещаний, один полонез, знакомство с поручиком и назначенную на шесть часов дуэль. Из всего списка только последнее имело точное время, место и вторую сторону, готовую исполнить обязательство. Печатное дело пока уступало светской жизни по качеству организации.

Если всё закончится быстро, я мог вернуться к началу работы и сообщить, что утро прошло на встрече. Эта формулировка оставалась правдивой и не требовала показывать работникам пятнадцать шагов, жребий и доктора (если он вообще будет — вчера я это не уточнил). Результаты встречи работникам всё равно пришлось бы оценивать по состоянию хозяина.

Я вернулся в жилую половину, надел сюртук и перчатки. Красная полоса на ладони от вчерашней палки почти исчезла. Подвижность пальцев сохранилась полностью; великие достижения вчерашней школы фехтования не оставили долговременных последствий.

Возле ворот застучали колёса. Карета остановилась, лошади фыркнули, затем послышался голос кучера. Я взял шляпу и вышел. Илларион Петрович уже поднимался на крыльцо. Он был выбрит, волосы лежали аккуратно, галстук сидел без единой уступки раннему часу. Вчерашний вечер у губернатора не оставил на нём следов, доступных моему наблюдению. Из кареты следом за князем вышел мужчина с небольшим кожаным футляром в руке. Он был старше князя, носил серый дорожный сюртук и при поклоне придержал футляр коленом.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Ваше сиятельство.

Илларион Петрович оглядел мой сюртук, перчатки и лицо. Потом задержал взгляд на глазах.

— Вы спали?

— Да.

— Всю ночь?

— Почти всю.

Князь посмотрел на меня ещё несколько секунд. Ни похвалы, ни совета в продолжение не последовало.

— Доктор согласился сопровождать нас, — сказал он.

Доктор поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Господин доктор.

Он перевёл взгляд с моего лица на руки, затем снова взял футляр за ручку.

— Жалоб на здоровье нет?

— До настоящего утра не было.

— Я спрашиваю о теле.

— Тело тоже не жаловалось.

Доктор принял ответ без улыбки. Он спустился к карете. Илларион Петрович остался на верхней ступени и снова посмотрел на меня.

— Вы готовы?

— С половины пятого.

— Почему так рано?

— Не хотел заставлять вас ждать.

— Меня или Сабурова?

— Ожидание Сабурова не входило в мои утренние планы.

Князь кивнул в сторону кареты.

— Поедем.

Доктор устроился рядом с Илларионом Петровичем и поставил кожаный футляр между сапогами. Я сел напротив. Кучер закрыл дверцу, лошади тронулись, и через несколько минут дом вместе с типографией скрылся за поворотом. Первое время мы молчали. Город ещё не успел проснуться окончательно. Ставни на лавках оставались закрытыми, возле домов подметали мостовую, из ворот выезжали телеги. У булочной разгружали корзины. Запах свежего хлеба проник в карету и напомнил, что значительная часть населения начинала понедельник без оружия.

Илларион Петрович смотрел в окно. Несколько раз он переводил взгляд на меня. Вопросов не задавал, утешений не предлагал, рассуждать о храбрости явно не собирался. Поединок представлял для него дело, которое следовало провести без ошибок. Моё поведение, судя по этим взглядам, составляло дополнительную часть утренней программы.

Доктор прикрыл глаза. Я решил было, что он намерен воспользоваться дорогой для сна, но через несколько минут доктор заговорил. Начал он с молодого офицера, которому пуля раздробила обе кости предплечья. Рукав пришлось разрезать от манжеты до локтя. Из раны извлекли клочки рубахи и частицы сукна. Руку удалось сохранить, хотя два пальца после выздоровления сгибались плохо, а вилку офицер несколько недель держать не мог. Доктор назвал исход благополучным.

За окном закончились городские дома. Дорога пошла между полями. Над травой ещё держалась роса, в кустах перекликались птицы, на востоке поднималось солнце. Погода обещала превосходный день. Доктор начал с руки, но, судя по его обстоятельности, располагал сведениями и об остальных частях тела.

Следующий его пациент получил пулю в нижнюю челюсть. Несколько зубов исчезли сразу, ещё два пришлось удалить позднее. Раненый три недели питался жидкой пищей и объяснялся письменно. Каждый день он требовал зеркало и сердился, когда слуга приносил маленькое. Рана зажила, нижняя часть лица осталась перекошенной, а повод дуэли участники позднее пересказывали по-разному.

Илларион Петрович продолжал смотреть в окно. Я поступил так же. Доктор не нуждался в вопросах. Ему достаточно было дороги и слушателей, которые не могли выйти до остановки.

Он перешёл к ранениям в бедро. У одного господина пуля повредила сосуд. Секунданты перетянули ногу платком, но узел держался плохо, ткань быстро пропиталась кровью. Доктор наложил перевязку и оставался возле постели раненого до вечера. Больной прожил ещё несколько дней.

Другому повезло больше. Пуля прошла через мышцу, не задев кости. Через два месяца он уже ходил с тростью и рассказывал знакомым, что пострадал при падении с лошади. Семейство приняло эту версию. Лошадь к обсуждению не пригласили. Карета покачнулась на колее. Доктор придержал футляр коленями и продолжил.

Особенно опасными он считал ранения живота. Отверстие на сюртуке могло оказаться небольшим, крови снаружи почти не было, раненый разговаривал и уверял, что врач не нужен. Потом появлялись боли и жар. Один господин после выстрела сам сел в экипаж и всю дорогу бранил кучера за медленную езду. К ночи его удерживали в постели во время приступов. Через два дня он умер.

Доктор называл расположение ран, цвет крови, время появления жара и последние просьбы больных. Человеческое тело в его изложении обладало значительным терпением, но заранее сообщать свои пределы отказывалось.

Я посмотрел на небо. Оно оставалось ясным. Возле дороги пели птицы, над полями поднимался туман, воль дороги женщина несла к колодцу два ведра. Жизнь занималась обычными делами. Моё же утро отличалось наличием доктора, заранее подготовившего для него несколько вариантов продолжения.

После ранения живота он вспомнил простреленное плечо, затем ухо. Один дуэлянт лишился части мочки и впоследствии уверял знакомых, что пуля прошла в вершке от головы. Доктор не соглашался с таким способом измерения, но спорить с выздоровевшим не стал. Выздоровевшие дуэлянты охотно увеличивали меткость противника и собственное хладнокровие.