"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 6

1841 год существовал в моей памяти несколькими школьными страницами. Я мог назвать имя императора, вспомнить крепостное право и смутно представить форму чиновника. Эти знания годились для уверенного разговора за ужином с давно окончившими школу людьми. Они не объясняли цену самого ужина.

Я не знал, сколько полагалось дать ямщику, где дворянин нанимал комнату, какие документы показывал на въезде, каким тоном обращался к слуге и мог ли самостоятельно нести собственную сумку, не нарушая сословный порядок. Я знал, чем закончится исторический период, и почти ничего — о правилах одного обычного дня внутри него. Мир предоставил мне панорамный взгляд на эпоху и не приложил инструкции к дверной ручке.

Я отложил подорожную и проверил карманы внимательнее. В одном лежал платок. Во втором обнаружился небольшой кошелёк. Металлический предмет, который я нащупал раньше, оказался стопкой монет. Я высыпал часть на ладонь. Монеты различались размером и весом. На одних я разобрал русские надписи, на других — цифры и изображения. Они не давали немедленного ответа на вопрос, сколько стоил обед, лошадь или возможность не ночевать под открытым небом. Я мог пересчитать их, но результат сообщил бы только количество металлических кружков. Для финансового плана требовались цены.

Кошелёк был не пуст. Уже хорошо. Но он не выглядел достаточно тяжёлым, чтобы купить новое столетие. Тоже ожидаемо. Я убрал монеты обратно. До встречи с человеком, знавшим местные деньги, следовало считать их не капиталом, а возможностью расплатиться за ближайшую ошибку.

Одежду я уже осмотрел настолько, насколько позволяла карета. Сюртук был добротным, но явно дорожным. Жилет застёгнут правильно. Высокий воротник мешал свободно поворачивать голову и, вероятно, считался за это приличным. Сапоги покрывала пыль. Перчатки лежали в боковом кармане. Вещи подтверждали то же, что паспорт: молодой дворянин долго ехал и не нуждался в немедленной помощи. По крайней мере, я так выглядел снаружи. Внутри находился человек, дважды проверивший отсутствие телефона и посчитавший это действие разумным.

Я сложил русские документы отдельно и взял остальные бумаги. На нескольких листах стояли латинские буквы, печати и даты. Фамилия Vetrov повторялась возле подписей. Рядом встречались названия учреждений, контор и мест, которые я не мог уверенно определить при тряске. Часть английского текста читалась легко, часть состояла из оборотов, смысл которых ускользал даже после второго прочтения. Моя прошлая жизнь требовала английского для аэропортов, деловой переписки и выступлений с переводчиком. Она не готовила меня к почерку американского клерка 1830-х годов.

Самая ранняя дата отстояла от последней почти на пять лет. Русский паспорт подтверждал заграничное отсутствие. Американские бумаги сообщали, где прошла эта часть жизни. Алексей Ветров прожил около пяти лет в Америке. Я повторил мысль про себя и сразу увидел её ценность. Америка объясняла многое. Человек мог отвыкнуть от русских привычек. Мог изменить речь, задавать непривычные вопросы, не узнавать старые места, забывать формы обращения и неправильно держать ложку — если до ложки дойдёт. Пять лет за океаном позволяли многого не знать.

Они же обязывали меня помнить Америку: людей, города, дороги, цены, названия гостиниц, порядки на границе. А ещё события последних лет. Места, в которых Алексей жил. Дело, которым он занимался. Причину, по которой вернулся. Мои познания об Америке первой половины девятнадцатого века состояли из книг, фильмов и сведений, задержавшихся в памяти после школы. Их хватило бы на уверенное выступление перед аудиторией, которая тоже ничего толком не знает. Первый человек, действительно живший за океаном, разрушил бы такую легенду несколькими вежливыми вопросами. К счастью, до встречи с американцем требовалось пережить встречу с русскими.

Я разложил бумаги на коленях. Получался готовый публичный образ: молодой дворянин, пять лет проведший за океаном, вернулся в Россию после долгой дороги. Внешность соответствовала. Документы подтверждали. Молчание объяснялось усталостью. Ошибки можно было списать на отвычку от местных порядков. Образ был сильным. Содержание требовало доработки.

В прежней жизни я сам учил людей: хорошая история должна объяснять слабые места раньше, чем аудитория задаст вопросы. Америка делала это превосходно. Если я не узнаю знакомого человека — он изменился после пяти лет. Если не пойму обычая — привык к другому. Если произнесу странную фразу — привёз её из-за океана.

Главное — не переходить к подробностям. Нельзя рассказывать о городе, которого я не видел. Нельзя называть занятие, если не знаешь, чем Алексей зарабатывал. Нельзя описывать американский быт по фильмам, снятым через полтора столетия. Чем убедительнее звучала выдумка, тем опаснее становился второй вопрос.

Я убрал бумаги на сиденье и потянул к себе сумку, стоявшую у ног. Ремень затянулся туго. Алексей, видимо, не доверял дорогам, служителям или собственным вещам и поэтому заставил нового владельца несколько минут бороться с пряжкой. Карета попала в яму. Пряжка поддалась именно в этот момент. Сумка ударила меня по колену, крышка откинулась, сверху выпала сложенная рубаха. Я поймал её прежде, чем она оказалась на полу.

— Порядок, — сказал я.

Ямщик обернулся.

— Чего изволите?

— Ничего. Едем.

Он посмотрел на меня ещё секунду и отвернулся. Самоободряющие выступления в пустой карете следовало проводить тише.

Под рубахой лежали дорожные мелочи, ещё несколько писем, записная книжка и толстая книга большого формата. Я вытянул её обеими руками. Переплёт потёрся, на обложке стояло английское название. Внутри находились страницы с образцами шрифтов, объявлениями, рамками, изображениями и печатными украшениями. Одни листы были почти пустыми, на других буквы теснились среди завитков, виньеток и картинок. Встречались карточки, бланки, торговые объявления и страницы, предназначение которых я не определил с первого взгляда.

Каталог печатной продукции. Я перелистнул несколько страниц. Книга была настоящей, тяжёлой и слишком дорогой для случайного сувенира. Её не покупали ради одного вечера и не везли через океан без причины. Алексея интересовала либо печать, либо люди, занимавшиеся печатью. Это было первое указание на дело, а не на маршрут.

Я нашёл знакомое ощущение. Хороший каталог никогда не являлся простым перечнем изделий. Он показывал клиенту не то, что существует, а то, каким может стать его собственное объявление, приглашение или торговля. Человек листал чужие образцы и уже представлял свой товар внутри рамки. Америка Алексея начинала приобретать профессиональный запах.

Я осторожно закрыл книгу. Выводить из одного каталога целую биографию было рано. В моём прежнем доме стояли книги о японской архитектуре, хотя ни одного здания я не построил даже в Подмосковье. Люди покупали вещи не только ради занятия. Иногда они покупали надежду когда-нибудь этим заняться.

Рядом лежали несколько тетрадей. Я взял верхнюю. На первой странице стояла дата и несколько строк по-русски. Почерк был торопливым, с наклоном, отдельные слова сокращены. Следующий лист содержал запись длиннее. Дальше появлялись английские названия, цифры и пометки на полях. Дневники. Ответы могли находиться там. Имена знакомых, американские адреса, причины отъезда, отношения с семьёй, цель возвращения — всё, чего не давали официальные бумаги.

Я открыл тетрадь на случайной странице. Почерк сразу сообщил, что быстро не будет. Карета тряслась, буквы прыгали, строки наклонялись в разные стороны. Алексей писал для себя и не предусматривал иного читателя. Первое разобранное предложение относилось к плохой погоде. Второе — к человеку, обозначенному одной буквой. Третье начиналось на русском и заканчивалось по-английски.

Я закрыл тетрадь. Читать дневники следовало за столом, при хорошем свете и без колёс, пытавшихся переставить каждое слово на соседнюю строку. Возможно, до города оставалось мало времени. Мне требовалась не вся жизнь Алексея, а минимальный набор ответов для первой встречи: имя, возраст, сословие, Америка, долгая дорога — этого пока хватало.