"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 46

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу, достал чистый лист и провёл две вертикальные линии. В первой графе написал: «Известно». Во второй: «Предполагаю». В третьей: «Нужно спросить». Перо оставило возле последнего слова кляксу. Я промокнул её песком, стряхнул лишнее и начал заполнять первую графу.

Анфиса ценила ум, но не в отвлечённом виде. Ей требовался человек, способный слушать, признавать незнание и интересоваться чем-нибудь, кроме собственного положения. Она любила книги, происхождение вещей и разговоры, после которых не жалела о времени. Не принимала красивую речь без проверки. Замечала пропущенную подробность. Не позволяла собеседнику управлять разговором только потому, что он говорил увереннее.

Во вторую графу я занёс то, что пока следовало лишь из её слов. Вероятно, титул сам по себе её не впечатлит. Деньги она понимала, но не считала достаточным достоинством. От мужа потребует уважения к своим занятиям. Не станет молча принимать решение, принятое отцом. Последний вывод выглядел особенно убедительно. Однако Анфиса ни разу не спорила с Парамоном Ильичом так, чтобы унизить его при госте. Значит, право на собственное решение она намеревалась сохранить вместе с достоинством семьи, а не вместо него.

Третья графа быстро стала самой длинной. Какой дом она считает хорошим? Готова ли уехать из города? Согласится ли оставить занятия книгами ради обязанностей хозяйки? Что думает о большой разнице в возрасте? Имеет ли для неё значение древность рода? Сможет ли жить с человеком, уже потерявшим жену? Как отнесётся к мужу, который не нуждается в её приданом, но принадлежит к обществу, способному напоминать ей о купеческом происхождении?

Последние вопросы вели прямо к Иллариону Петровичу. Задавать их сейчас было рано. Я знал о князе со слов Хлудова: вдовец, обеспечен, порядочен, любит книги, не заискивает перед людьми и нормально разговаривает с купцом. Ещё я видел его возле собора и получил поклон через площадь. Этого хватало, чтобы узнать мужчину при новой встрече. Для вывода о его характере — едва ли.

Я переложил лист ближе к свече и нарисовал на обороте простую схему. Слева написал имя Анфисы, справа — имя князя. Между ними оставил пустое место. Сверху поставил Хлудова, снизу — себя. Получилось так, будто Парамон Ильич давил на весь рисунок своим весом, а я поддерживал его снизу, не позволяя бумаге упасть. Содержание схемы от этого яснее не стало.

Визит к князю нельзя было начинать наобум. У человека его положения я мог получить четверть часа, полчаса или один вежливый вопрос перед тем, как слуга напомнит о следующем посетителе. Если первые минуты уйдут на приветствия, для настоящей проверки останется мало времени.

Требовалось заранее знать, что именно наблюдать. Как князь обращается с человеком ниже по положению? Способен ли признать чужую правоту? Считает ли женский ум приятным украшением или обстоятельством, с которым придётся считаться? Не видит ли в купеческой дочери приданое, которому случайно придали человеческий голос? Пока я располагал слишком общими словами. Порядочный. Умный. Достойный. Из таких слов можно составить похвальную речь любому человеку, если заранее не спросить, в чём именно проявилась его порядочность.

Я взял второй лист и написал сверху: «Приемлемый брак». Словосочетание выглядело сухо, но честно. Любовь нельзя было проверить вопросами, зато можно было заранее установить условия, при которых она хотя бы не превращалась в наказание. Я провёл черту и начал записывать темы: дом, состояние, занятия жены, отношение к её семье, принятие решений, общество, дети, свобода отказа.

Рука остановилась на последнем пункте. В прежней жизни я так и не женился. Причина заключалась не в отсутствии женщин, с которыми можно было представить общий дом. Некоторые отношения подходили к той черте, за которой люди перестают говорить о будущем как об отвлечённой возможности. Каждый раз я видел одну и ту же неприятную вещь: в готовой жизни место для семьи имелось только после работы.

Я мог предложить деньги, удобство, поездки, хорошую квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Время предлагалось по остаточному принципу. Запуски, выступления, съёмки, встречи и перелёты входили в календарь первыми, а человек должен был доказать любовь способностью поместиться между ними. Несколько лет мне казалось, что достаточно встретить женщину, которая поймёт устройство моей жизни. Потом я понял, что под словом «поймёт» скрывалось другое: согласится всегда быть второй и никогда не назовёт это вслух. Такого согласия я просить не хотел.

Я не считал брак помехой и не гордился свободой. Просто не хотел обещать присутствие, заранее зная, что при первом серьёзном выборе предпочту дело. Можно было назвать это честностью, можно — удобным способом избежать ответственности. Оба объяснения содержали правду. В любом случае я не продал человеку будущее, которое не собирался обеспечивать собственным временем.

Теперь положение выглядело почти обратным. Времени у меня было много, потому что прежняя жизнь исчезла целиком. Зато дом находился в закладе, типография не имела заказов, а под именем Алексея Ветрова скрывался человек, неделю назад не знавший ни Анфисы, ни Хлудова, ни самого себя, отражавшегося в зеркале. Брак оставался плохим способом решать мои затруднения, даже если Парамон Ильич предлагал оформить его с погашением долга.

Я снова посмотрел на лист. Для самого себя я мог назвать условия довольно точно. Женщина не должна становиться доказательством моего успеха. Её занятия не должны считаться дозволенной прихотью, пока они не мешают моим. Деньги не дают права распоряжаться чужим временем. Совместный дом требует двух участников, а не хозяина и благодарного свидетеля его достижений. Эти условия выглядели разумными. Они же объясняли, почему ни один прежний брак не стал для меня приемлемым: я требовал от другой стороны того, чего сам тогда дать не мог.

Я дописал вопросы для Анфисы. Не прямой перечень качеств жениха, а устройство жизни: чем она готова заниматься после замужества, какое участие желает принимать в делах дома, что считает унижением, какие решения муж не вправе принимать без неё, насколько важны положение и состояние, что она должна сохранить из нынешней жизни. Лист получился обстоятельным. Вручить его молодой женщине можно было только вместе с чернильницей и предложением заполнить до обеда.

На следующее утро я был в церкви. Воскресная служба прошла спокойно. После неё люди задерживались у выхода, приветствовали знакомых и договаривались о визитах. Несколько человек поклонились мне, один господин назвал меня по имени, хотя я не помнил, чтобы нас представляли. За четыре дня город окончательно признал моё существование и теперь распределял меня по своим кругам.

Домой я вернулся пешком. Типография в воскресенье была закрыта. За дверью мастерской стояла тишина, в конторе лежали приготовленные к понедельнику образцы, а пресс впервые не требовал немедленного решения. Я позавтракал, перечитал вечерний список и открыл американский каталог.

Формальный повод для нового визита нашёлся между торговым объявлением и образцом приглашения. Мне действительно требовалось мнение местного купца. Каталог показывал американский способ расположить текст, выделить цену, оставить свободное место и заставить взгляд остановиться на нужной строке. Я понимал впечатление. Хлудов понимал покупателя, который платит собственными деньгами. Если Парамон Ильич объяснит, что местный торговый человек заметит первым, разговор принесёт пользу типографии независимо от остальных целей.

Около часа пополудни я велел извозчику ехать к Хлудовым. Каталог пришлось держать обеими руками. На коленях он занимал место небольшой мебели и при каждом повороте пытался соскользнуть на пол. Вчера я привёз в этот дом пару маленьких мокасин с большой историей. Сегодня вёз большую книгу с вполне честным объяснением. Прогресс был заметен хотя бы по весу.

Пожилой слуга открыл дверь и на мгновение задержал взгляд на каталоге.