"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 41

— В Америке это принято?

— Там принято многое. Большая часть человеческих странностей легко объясняется расстоянием.

Она кивнула.

— Теперь подарок, — сказал я.

Я развязал бечёвку и снял бумагу. Под ней осталось чистое полотно. Один край зацепился за бисер, и мне пришлось осторожно освободить его пальцами. Мокасины появились постепенно: сначала мягкая подошва, затем потемневшая кожа и мелкий цветной узор.

Анфиса подалась вперёд. Хлудов тоже посмотрел внимательнее.

— Это башмаки? — спросил он.

— Мокасины.

— Женские?

— Вероятно.

Анфиса взяла один из них. Она держала его обеими руками, осматривая шов, подошву и вышивку. Пальцы прошли вдоль края, задержались над потёртостью и осторожно коснулись бисера.

— Их носили, — сказала она.

— Да.

— Вы?

— Мне они малы.

— Тогда почему они были у вас?

Я выдержал короткую паузу. История, приготовленная для мокасин, наконец, получила слушателя. Анфиса смотрела на меня поверх маленькой кожаной обуви, а Хлудов ждал рядом, положив ладони на колени. В прежней жизни такой момент назывался вниманием аудитории. Сейчас важнее было, что в комнате сидел всего один человек, которому предназначались слова.

— Я хранил эти мокасины как память об очень хорошем человеке, — сказал я. — Человеке, которому многим обязан. Они прошли со мной долгую дорогу. Среди вещей, привезённых из Америки, у них было особое место.

Анфиса посмотрела на второй мокасин, лежавший на полотне.

— Этот человек подарил их вам?

— Они связаны с памятью о нём.

Фраза оставляла достаточно пространства и не требовала имени, места или обстоятельств. Анфиса услышала эту осторожность. Её взгляд на мгновение задержался на моём лице, затем вернулся к подарку.

— Почему вы решили расстаться с ними теперь?

— Потому что моё прошлое осталось дальше океана. Хорошее прошлое. Возможно, лучшее из того, что у меня было. Но сейчас я начинаю новую жизнь на новом месте и должен смотреть вперёд.

Я говорил медленнее, чем в начале разговора. В словах имелась правда, хотя относилась она не к мокасинам и даже не к Америке. Моё прошлое действительно осталось дальше любого океана. Вернуться туда нельзя было ни за деньги, ни на хорошем корабле, ни с правильно составленным маршрутом.

— Выбросить эти мокасины было бы кощунственно, — продолжил я. — Держать их в сундуке, где они станут только напоминать мне о закрытой двери, тоже неправильно. Пусть лучше хранятся у вас как милый сувенир с другого континента. Показывайте их друзьям и знакомым как забавную безделушку. Или храните как талисман — напоминание о том, что мир не ограничивается одним городом, одной страной и даже одним континентом.

В комнате на несколько секунд стало тихо. Из соседнего помещения донёсся негромкий звон посуды; служанка готовила чай и ждала знака войти. На улице проехал экипаж, колёса прошуршали по сухой дороге, их шуршание постепенно стихло.

Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Потом поправила их так, чтобы узор на обоих оказался обращён к свету.

— Вы приготовили эту речь заранее, — сказала она.

— Разумеется.

— Всю?

— Главную часть.

— Даже про один город, одну страну и один континент?

— Особенно её. Такие окончания редко приходят вовремя без подготовки.

Хлудов посмотрел на меня. Нахмурился, словно заподозрил мою речь в излишней красоте, но он пока не обнаружил прямого убытка.

— Подарок принят? — спросил он у дочери.

— Я ещё рассматриваю, папенька.

— Рассматривать можно и после.

Анфиса провела пальцем над бисерным узором.

— Алексей Николаевич отдал мне вещь, которую называет памятью о хорошем человеке. Я хочу понять, чего он ожидает взамен.

— Ничего, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Люди редко рассказывают такие истории без ожидания.

— Я ожидал, что вы выслушаете. Вы выслушали.

— И всё?

— Ещё я рассчитывал, что мокасины помогут начать разговор. Они помогли.

— Значит, всё-таки получили желаемое.

— В таком объёме — да.

Анфиса чуть повернула подарок к себе.

— А хороший человек знал бы, что его память однажды окажется в доме незнакомого купца?

— Думаю, он удивился бы.

— Одобрил?

— Этого я утверждать не стану.

— Вы осторожны.

Хлудов посмотрел на дочь.

— Анфиса.

— Алексей Николаевич сам сказал, что приехал знакомиться, папенька. Я знакомлюсь.

— Совершенно справедливо, — сказал я. — К тому же за историю с неизвестным человеком я сам оставил слишком много свободного места.

— Вы часто так делаете?

— Оставляю место?

— Говорите достаточно, чтобы слушатель сам закончил историю.

Вопрос попал ближе к моей прежней профессии, чем она могла знать.

— Часто, — признался я. — Человек охотнее верит собственному завершению.

— Даже когда оно неверно?

— Особенно тогда. Неверные выводы обычно нравятся нам больше: мы выбираем их сами.

Анфиса задумалась над ответом. Парамон Ильич потянул за шнурок звонка. Вошла служанка с чайным подносом и поставила его на стол. Анфиса освободила место, однако мокасины передавать ей не стала. Они остались рядом с книгой у окна.

Чай наливала сама Анфиса. Сначала отцу, затем гостю, после себе. Чашки были тонкие, с небольшим синим узором по краю. Сахар лежал в серебряной сахарнице. Парамон Ильич положил себе два куска.

— Расскажите лучше о типографии, Алексей Николаевич, — сказал он. — Люди приступили?

— Приступили.

— Мастерская открыта?

— С четверга.

— Жалованье выдали?

— Сегодня.

Он кивнул. Эти три ответа удовлетворили его больше всей истории о прошлом и континентах. Движение, которое Хлудов потребовал увидеть до Покрова, получило первые признаки: открытая дверь, нанятые люди, выплаченные деньги, и я за столом в его доме.

Анфиса подала мне чашку.

— Папенька сказал, что вы решили продолжить дело Михаила Андреевича.

— Пока решил сохранить его в рабочем состоянии.

— Это различается?

— Сильно. Продолжать дело — значит знать, зачем оно тебе. Сохранять — значит пока не позволить ему исчезнуть.

— И зачем вам типография?

— Сегодня она даёт работу трём людям, удерживает дом от превращения в пустое имущество и представляет меня городу как человека с понятным занятием.

— А завтра?

— Завтра воскресенье. Мастерская будет закрыта.

Анфиса посмотрела на меня, затем улыбнулась.

— Вы любите оставлять себе свободное время?

— В данный момент время относится к немногим вещам, которые я ещё могу себе позволить.

Парамон Ильич размешивал чай, хотя сахар уже растворился.

— Со временем вы тоже в долгу, — сказал он.

— Поэтому расходую его осторожно.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня. Она, разумеется, услышала в словах больше обычной хозяйственной беседы, но спрашивать о делах мужчин при первом чае не стала.

— Вы говорите, что начинаете новую жизнь, — произнесла она. — И одновременно держитесь за дело покойного дяди.

— Новая жизнь редко начинается на пустом месте. Обычно приходится разбирать то, что уже стоит.

— Дом, типографию, знакомых?

— И собственную репутацию. Последнее особенно неудобно: люди составляют её быстрее, чем владелец успевает ознакомиться.

— О вас уже говорят.

— Я заметил вчера у собора.

— Вам понравилось?

— Само внимание знакомо. Причины пока вызывают вопросы.

— Людям интересна Америка.

— Людям интересен молодой человек, о котором можно говорить «Америка». Сама страна им для этого почти не требуется.

Анфиса взяла чашку обеими руками. Её рукава заканчивались узкими белыми манжетами; при движении ткань платья образовала у локтя несколько ровных складок и сразу расправилась. В современном нарядном платье дизайнер, вероятно, предусмотрел бы свободу движения отдельной рекламной строкой. Здесь портниха решила вопрос без объявления.