"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 25

— Предположим, вы увидите Анфису, — сказал он. — Потом увидите князя. Что дальше?

— Дальше станет ясно, существует ли вообще основание знакомить их ближе.

— А если основания нет?

— Я не стану создавать его из долга.

— И заплатите?

— Буду искать другой способ сохранить дом.

— Серебро не находится от хороших рассуждений.

— Мужья тоже.

Хлудов недовольно повёл плечом, однако спорить с последней фразой не стал.

— К Иллариону Петровичу просто так не ходят, — сказал он.

— Я и не собираюсь приходить к нему с предложением жениться на купеческой дочери.

— А с чем собираетесь?

Я посмотрел на лежавшие передо мной книги. Ответа ещё не было. У меня имелась типография без работников и заказов, американское прошлое, которого я не проживал, и сундук с вещами, оставшийся от человека, чьё тело мне досталось. Любой из этих предметов мог послужить поводом, если сначала понять, чем интересуется князь. Приходить без подготовки значило не проверить человека, а заранее предупредить его, что проверяют.

— Сначала узнаю о нём больше, — сказал я. — После найду причину для обычного разговора.

— С князьями обычных разговоров не бывает.

— Значит, придётся устроить необычный разговор так, чтобы он выглядел обычным.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и на этот раз усмешку не скрыл.

— В Америке, должно быть, князей много.

— Ни одного настоящего. Поэтому ваши особенно любопытны.

— Илларион Петрович не любит, когда из него делают диковину.

— Уже одно полезное сведение.

Хлудов перестал улыбаться. Он понял, что, предупреждая меня, сам начал выдавать информацию, ради которой я задавал вопросы. Я не торопил его. Молчание в переговорах редко бывало пустым: человек либо принимал решение, либо готовил фразу, которой хотел скрыть уже принятое.

— Князь умён, — сказал он, наконец. — Книги любит. Говорит спокойно. Пустых людей не держит возле себя. Если обещал — делает.

— С купцами как разговаривает?

— Со мной говорит как с деловым человеком.

Ответ Хлудова прозвучал сухо, но именно поэтому весил больше похвалы. Парамон Ильич не нуждался в княжеской любезности и не стал бы благодарить за неё. Если Илларион умел видеть в купце не только деньги и происхождение, это стоило проверить.

— А Анфису Парамоновну он почти не знает, — повторил я.

— Почти. Не представлен.

— Следовательно, невозможность пока существует только в вашем представлении.

— Алексей Николаевич, вы не знаете нашего города.

— Это временный недостаток.

— И князя не знаете.

— Тоже временный.

Хлудов покачал головой.

— Самоуверенности у вас достаточно.

— Пока это единственное имущество, которое не заложено.

Он снова посмотрел на меня с тяжёлой усмешкой, которая появлялась у него против воли. Потом надел одну перчатку, тщательно расправил пальцы и взял вторую.

— До Покрова, — сказал он.

— Что до Покрова?

— Бумагам хода не дам, пока вижу, что вы не праздно говорите.

— Что вы сочтёте делом?

— В субботу поговорите с Анфисой. Потом узнаете о князе. Если будете только рассказывать, как ловко всё устроите, ждать не стану.

Условие было разумным и потому опасным. Хлудов оставлял за собой право определять, существует ли продвижение. Любая задержка могла показаться ему пустой речью, любое неудачное действие — доказательством, что третий путь был лишь способом удержать дом ещё несколько недель.

— А если Анфиса Парамоновна добровольно выйдет за Иллариона Петровича? — спросил я.

— После венчания верну заёмное письмо и освобожу закладную.

— Не после помолвки?

— Нет.

— Не после объявления?

— Нет.

— Только после венчания.

— Долг погашают делом, Алексей Николаевич, а не намерением.

Фраза была предназначена не только для брака. Парамон Ильич напоминал, что все мои вопросы, рассуждения и будущие проверки пока не стоили ни одного рубля. Он давал время, но не доверие.

— Хорошо, — сказал я. — До Покрова вы не начинаете взыскание, пока видите настоящее движение. В субботу я знакомлюсь с Анфисой Парамоновной. После этого собираю сведения об Илларионе Петровиче и решаю, стоит ли искать встречу.

— Не вы решаете за дочь.

— И не за князя. Я решаю только, стоит ли оставить их в одной комнате.

— А дальше?

— Дальше они обойдутся без нашего управления.

Хлудов затянул тесёмки на папке и поднялся. Я тоже встал. Кресло с облегчением перестало скрипеть.

— Вы странный человек, Алексей Николаевич.

— Сегодня мне это уже помогло получить срок до Покрова.

— Срок вы получили не за странность.

— Тогда надеюсь со временем выяснить, за что.

Он надел шляпу не сразу, сначала ещё раз посмотрел на меня. Я видел, что Парамон Ильич по-прежнему почти не верит в успех. Однако теперь его недоверие было направлено не на моё намерение отвечать по долгу, а на способ, который я выбрал. Это представляло собой небольшой, но вполне настоящий результат переговоров.

Я проводил его в переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.

На крыльце Парамон Ильич остановился.

— В субботу к пяти.

— Я помню.

— И князю прежде времени ничего не говорите.

— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.

— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.

Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.

На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.

Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.

Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.

Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.