"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 129

Я расправил плечи и постарался идти увереннее. Получалось шагов десять. Потом под правой пяткой оказался острый камень, и воспитание уступило место физиологии. Я дёрнул ногу и едва не выругался. К счастью, мужчины остались далеко позади. Пришлось немного умерить величие. Я снова пошёл по грязи.

Ветер прошёл вдоль улицы, рубаха прилипла к спине. Я поёжился. Стоило остановиться, как холод сразу становился заметнее; стоило прибавить шаг — отзывались ступни. Приходилось выбирать между замёрзнуть и дойти домой хромым. Я выбрал третье: идти медленно и быть недовольным обоими вариантами.

До дома оставалось уже немного. Я узнал высокий забор, потом соседний фасад. От облегчения даже прибавил шаг, но тут же наступил на очередной камешек и вернулся к разумной скорости. Показались ворота.

Во дворе было темнее и почти тихо. После улицы я сразу почувствовал себя дома, хотя пока только географически. Из открытого окна кабинета на землю падал свет — там горела чужая лампа. Я прошёл к парадной двери, взялся за ручку. Дверь не открылась.

Я потянул сильнее. Заперто. Некоторое время мы с дверью стояли друг против друга. Ключи остались внутри. Я дёрнул дверь ещё раз. Новых соображений за прошедшие несколько секунд у неё не появилось.

Я заверил:

— Хорошо.

На этот раз я сказал это вслух. Дом оказался надёжно заперт. В этом была даже некоторая утешительная сторона: Сергей Петрович действительно не мог войти обычным способом. Жаль, что и хозяин дома тоже.

Я обернулся к окну кабинета. Одна створка оставалась открытой. Лампа на столе горела, и отсюда (со двора) окно выглядело почти гостеприимно.

Я подошёл к окну и запрокинул голову. Подоконник находился выше груди. Рукой я до края доставал, но одно дело — достать, а другое — забраться. Вниз я прыгнул без особых раздумий. А вот для обратного пути природа предлагала совсем иной порядок действий.

Томагавк я положил на подоконник, ухватился за подоконник обеими руками и подтянулся. Руки ещё помнили погоню и недвусмысленно дали понять, что на сегодня с акробатикой покончено. Я попытался упереться ногой в стену. Нога соскользнула. Подтянулся ещё раз, закинул локоть на край (почти закинул) и съехал обратно.

Я замер и зажмурился. Окно было там же. Отношения между нами заметно ухудшились. Я поискал взглядом что-нибудь, что могло послужить ступенькой. Возле стены лежало полено. Не лучшее достижение инженерной мысли, но выбор посреди ночи был небольшой. Принёс его к окну, поставил торцом.

В собственный дом я вернулся через окно. Закрыл створку. В кабинете горела оставленная Сергеем Петровичем лампа. До погони я успел увидеть кабинет лишь мельком. Тогда внимание зацепилось за открытый шкаф, разбросанные вещи, человека в капюшоне и томагавк на полу. Теперь следы обыска выглядели гораздо внушительнее.

Дверцы шкафа были распахнуты. Книги, папки, пачки бумаг валялись на полу. Часть вещей оказалась свалена у стены, часть — лежали почти посреди комнаты. Я посмотрел на шкаф, потом на лампу. Её Сергей Петрович принёс с собой. Значит, пришёл не на минуту. Ему нужен был свет. Он забрался через окно, открыл шкаф и успел перебрать достаточно — до моего появления.

— Что же тебе здесь понадобилось, Сергей Петрович? — пробормотал я.

Глава 8

Спать я уже не пошёл. Сначала следовало заняться ногами. За время обратной дороги они успели покрыться слоем грязи, а возле пяток и на подушечках пальцев кровь смешалась с пылью. Я намочил полотенце и протёр обе ступни. В нескольких местах защипало. Там я прошёлся полотенцем ещё раз, посмотрел на результат и решил, что до утра проживу.

Оделся и вернулся в кабинет. Лампа Сергея Петровича всё ещё горела на столе. Я поднял её и осмотрел комнату. Убедился, что Сергей потрудился основательно. Дверцы шкафа были распахнуты. Книги лежали на полу вперемешку с бумагами. Ящик стола был выдвинут. Возле стены валялась коробка, которую я раньше держал на нижней полке шкафа.

Я поставил лампу ближе и начал проверку с денег. Они оказались на месте (вся сумма, если я правильно её помнил). Особого облегчения я не почувствовал. Если Сергей Петрович полез ко мне ночью за деньгами, княжеское воспитание давало самые неожиданные результаты. Да и по кабинету было видно: искал он другое.

Я поднял с пола папку: счета типографии. Следующая — несколько старых расписок, ещё времён Михаила Андреевича. Потом бумаги, которые я уже просматривал, пока собирал документы для ссуды. Я складывал папки и бумаги на стол, возвращал книги на полки и постепенно освобождал пол.

Работа оказалась неприятной именно своей обычностью. Вот счёт за бумагу. Вот письмо. Вот старый договор. Вот лист, который я сам сунул между двумя папками несколько дней назад и уже успел о нём позабыть. Каждая найденная вещь подтверждала одно: она никуда не делась.

Через час кабинет снова начал походить на рабочий кабинет, а не на детскую комнату после дня рождения. Я сел за стол и оглядел шкаф. Что пропало? На этот вопрос комната отвечать отказывалась.

Я встал и снова подошёл к шкафу. На полу за дверцей остался сложенный лист. Я поднял его, развернул и увидел человеческую голову, расчерченную на множество участков. В каждом стояла цифра, рядом шли английские надписи. Френология. Эту штуку Алексей привёз из Америки. Я нашёл её среди его вещей и сам принёс её в кабинет. Я поднёс лист к лампе.

Практической пользы от него я пока не находил. Зато выглядел он убедительно: голова, цифры, английский язык. Если вставить в рамку и повесить на стену, посетитель типографии вполне мог решить, что хозяин заведения разбирается в таких науках, о существовании которых приличный человек предпочитает спрашивать осторожно. Я оставил лист на краю стола. Надо будет заказать рамку.

К рассвету огонь в лампе стал слабее, из окон исчезла ночная чернота. Я ещё раз обошёл кабинет, закрыл шкаф и собрал последние бумаги. Всё выглядело прилично — теперь. Мне даже показалось, что ночное происшествие удалось убрать вместе с беспорядком.

Прасковья Ивановна лишила меня этой иллюзии почти сразу после прихода. Она появилась в дверях кабинета, сняла платок и посмотрела мне в лицо.

— Алексей Николаевич, ноги покажите.

Я отложил письмо.

— Зачем?

— Покажите.

Пришлось разуться.

Она присела, осмотрела сначала одну ступню, потом вторую и поднялась. Ушла. Через несколько минут вернулась с тазом тёплой воды, чистым полотном и полосками ткани.

— Поставьте сюда ногу, — сказала она.

После первых прикосновений мокрой ткани я понял, что ночью проявил излишнюю снисходительность к собственным медицинским способностям.

— Там уже чисто.

Прасковья Ивановна провела тканью по ступне. На белом полотне осталась грязная полоса. Возражать дальше я не стал. Из двух небольших порезов она вымыла песок. На левой пятке обнаружила ссадину, которую ночью я вообще пропустил. Прасковья Ивановна промыла её и взялась за вторую ногу.

— Кровь у крыльца смыть надо, — произнесла она.

Я поднял голову.

— Какую кровь?

— Вашу, — ответила Прасковья Ивановна. — Перед дверью натоптали.

Два квартала босиком, потом обратная дорога, двор, парадная дверь. Я успел убрать кабинет, привести себя в порядок и даже проверить деньги. Следы, ведущие прямо к дому, всё это время лежали снаружи и терпеливо ждали первого прохожего.

Прасковья Ивановна закончила с правой ступнёй и взялась за полотно.

— В следующий раз хоть обуйтесь, — сказала она.

Я посмотрел на неё. В следующий раз. Значит, про ночную прогулку она уже знала. И, судя по тому, что никаких объяснений не требовала, знала достаточно.

— Быстро, — произнёс я.

Прасковья Ивановна затянула повязку.

— Что быстро? — спросила она.

— Ничего.

Прасковья Ивановна взялась за вторую ступню. К приходу работников обе ноги были перевязаны. Ходить я мог, хотя сапоги пришлось надевать осторожно.

Из мастерской донёсся голос Климова, потом загремели кассы. Через некоторое время Яков Осипович вошёл ко мне с вопросом по набору.