"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 115

К вечеру Сабуров заехал в типографию. Я начал с первого листа. Передал ему формулу, которую согласился предложить корнет: Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось к исполнению песни. Само выражение, поскольку Сомов понял его иначе, Сабуров признаёт причиной справедливой обиды.

Николай Аркадьевич выслушал всё до конца и уточнил, требуется ли от него заодно признать, что Сомов пел правильно. Этого корнет не потребовал. Тогда Сабуров согласился произнести предложенное объяснение при свидетелях. От собственного мнения о втором куплете он при этом отказываться не собирался; к счастью, второй куплет в наши переговоры больше не входил.

После этого я перешёл ко второму листу. Встреча завтра около четырёх, место за городом. Пистолеты парные, противники остаются на местах, расстояние — двадцать шагов, по одному выстрелу каждому, первый определяется жребием. Врача привозит сторона Сомова. Сабуров принял условия без поправок.

Корнет до завтрашней встречи должен был передать Сомову ту же формулу. Мы с Сабуровым договорились, что он заедет за мной в районе четырёх. Если Павел Дмитриевич примет объяснение, до второго листа дело не дойдёт. В противном случае всё необходимое для дуэли уже было согласовано.

Во вторник заказ, принятый в субботу, занимал мастерскую с утра. К полудню работа продвинулась достаточно, чтобы моё присутствие перестало что-либо менять в ближайшие несколько часов. Я просмотрел то, что требовало хозяйского решения, оставил бумаги в конторе и после обеда поднялся переодеться.

Сабуров ожидаемо приехал раньше назначенного часа. Экипаж ждал у ворот. Николай Аркадьевич сидел внутри, откинувшись в угол, и занимал места значительно больше, чем требовали его плечи. Сабля мешала ему устроиться; он дважды переложил её, придержал рукой и сообщил, что военное ведомство предусмотрело оружие для защиты от неприятеля, но совершенно упустило из виду поездки в наёмных экипажах.

Я сел напротив. Кучер тронул. Первые улицы мы проехали среди телег, прохожих и лошадей. Колёса били по камню, потом мостовая кончилась, стало тише. За окном потянулись заборы, редкие дома, огороды. День был сухой, но от земли уже тянуло осенью; в тени у канав держалась влага, на придорожной траве кое-где проступала желтизна. Сабуров молчал до заставы. Потом повернулся ко мне.

— Вы ведь понимаете, Алексей Николаевич, что я на Пашку не сержусь? — сказал он.

Я заверил:

— Это сильно облегчает дело.

— Нет, вы сперва выслушайте. Я на него за другое сердит. Обидеться он может. При людях сказано — при людях услышано. Но ведь он меня знает. Если бы я хотел назвать его лжецом, я бы так и сказал. Зачем мне прятать лжеца в песню?

Он сдвинул саблю ещё дальше к дверце.

— И потом, Паша прекрасно знает, что я ему про второй куплет говорил. Он сам после первого ещё на меня посмотрел. Я уже тогда понял, что вторым будет хуже. Так и вышло.

— Вы поэтому решили вмешаться? — спросил я.

— Дружба потребовала.

Он отвернулся к окну. Заговорил в необычном для себя ностальгическом тоне. Начал со вздоха. За городом дорога пошла между полями. В колее стояла вода, кучер несколько раз брал ближе к обочине. Экипаж кренился; Сабуров придерживал саблю, пережидал особенно глубокие ямы и продолжал монолог с того же места.

Сомов, по его словам, был другом хорошим, надёжным, за которого Николай Аркадьевич без особых размышлений полез бы куда угодно, кроме, возможно, хора. Петь Сомов любил больше, чем умел, причём недостаток второго обстоятельства нисколько не мешал первому. Сабуров знал это давно и считал такое знание частью дружбы, наряду с готовностью одолжить денег, приехать ночью и соврать командиру, если приятель задержался там, где порядочному офицеру задерживаться не следовало.

— Мы с ним пять лет знакомы, — сказал он. — Пять лет! Я у него деньги брал, он у меня брал. Я его однажды из такой истории вытаскивал, что вам и рассказывать не стану. Он меня два раза перед начальством выгораживал. Когда у меня мать болела, Паша неделю ко мне каждый день ездил. И теперь этот же человек всерьёз решил, что я вдруг объявил его лжецом из-за песни.

Сабуров дёрнул перчатку за палец, снял её и положил на колено.

— Вот это обидно.

Я промолчал.

— Если бы какой-нибудь чужой болван вызвал, я бы сейчас думал, попасть в него или промахнуться. А тут Паша. Я в него стрелять не буду. И он это знает. По крайней мере должен знать. А сам, может, попадёт.

Он посмотрел на свою голую руку, потом снова натянул перчатку.

— Не то чтобы я боялся. Вы не подумайте.

— Я не подумал.

— Вот. Но глупо же будет. Получить пулю от Пашки. Я ему потом этого никогда не прощу.

— Если сможете потом — это уже неплохой результат.

Сабуров несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся. Экипаж опять качнуло.

Николай Аркадьевич упёрся сапогом в переднюю стенку, дождался, пока колесо выберется из колеи, и вдруг сказал:

— Вам, верно, всё это скучно?

— Что именно?

— Дуэли. После Америки. Там они вам, верно, надоели.

— С чего вы взяли?

— Алексей Николаевич, я вас видел у пистолета. Потом вы мне объяснили, что стрелять не умеете. Потом я послушал ваши истории про Америку. Одно из двух тут лишнее.

— Истории рассказывали в основном вы.

— Потому что вы рассказываете слишком мало. Приходится восстанавливать недостающее.

Он произнёс это без малейшего смущения. Пять лет жизни Алексея за океаном постепенно обрастали подробностями усилиями людей, которые там не были. Моё участие требовалось главным образом для того, чтобы вовремя не подтвердить лишнего. За окном вдоль дороги тянулся редкий кустарник. Дальше темнела полоса леса.

Перед моей дуэлью врач несколько вёрст рассказывал нам о пулевых ранениях. Раздробленное предплечье. Сукно, вбитое пулей в рану. Человек, получивший пулю в живот и ещё способный самостоятельно сесть в экипаж, прежде чем организм объяснил ему положение дел окончательно. Я тогда решил, что худшего способа успокоить дуэлянта придумать трудно. Сабуров успокаиваться и без врача не собирался.

— На границе бывало по-разному, — сказал я.

Он повернулся сразу.

— На какой границе?

— Там их много.

Сабуров кивнул. Америка получила ещё несколько границ.

— И как бывало?

— В городе всё сравнительно просто. Секунданты, расстояние, пистолеты. На границе люди иногда считали это излишней роскошью.

— Секундантов?

— Свидетелей вообще.

Он перестал поправлять саблю.

— То есть как?

— Договаривались встретиться ночью в лесу. Расходились в разные стороны. Потом искали друг друга.

Сабуров помолчал.

— В темноте?

— Иногда при луне.

— Это многое меняет.

— Безусловно.

— А как они узнавали, кто где?

— В этом и состояла часть условий.

Он посмотрел в окно на лес, который до сих пор не представлял никакого интереса.

— Значит, двое ходят ночью среди деревьев с пистолетами и разыскивают друг друга?

— Примерно.

— А если встретят не того?

— На границе это тоже могло оказаться отдельной неприятностью.

Сабуров перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел наружу.

— И долго они так ходили?

— Зависело от леса.

— Алексей Николаевич.

— Что?

— Вы сейчас нарочно ничего не договариваете.

Я пожал плечами.

Он опять посмотрел на меня и после этого уселся удобнее. Сабля больше его не занимала.

— Продолжайте.

— Иногда обходились без леса. Тогда брали два пистолета.

— Это уже понятнее.

— Один заряжали.

Сабуров медленно поднял брови.

— Один?

— На двоих.

— А второй?

— Пустой.

Колёса глухо прошли по деревянной переправе через канаву.

— И кто получает заряженный?

— Выбирают.

— Зная?