"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Федин Андрей - Страница 111

— Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

— Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

— Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

— А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

— Хорошо, — сказал я. — Сомов потребовал взять слова назад. Что вы ему ответили?

— Что готов при всех сказать: лжецом я его не называл. Хоть сейчас скажу. Но признавать, будто он правильно пел, не стану. Зачем мне врать, чтобы доказать Сомову, что я не называл его лжецом?

Кот свесил лапу с его колен и лениво зацепил когтем край сюртука. Сабуров снял лапу с ткани и положил обратно на колено.

— А стреляться с ним вы хотите?

Николай Аркадьевич перестал гладить кота.

— С Пашкой? Да вы что, Алексей Николаевич? Я с ним пять лет знаком. Мы вместе служим, вместе пьём, он мне две недели назад секундантом был. С какой радости мне в него стрелять? Но вызвал-то он меня. Что я теперь должен сделать? Объявить при тех же людях, что чёрное — это белое, только потому, что Павел Дмитриевич обиделся?

— Нет.

— Вот и я говорю — нет. А он говорит: тогда удовлетворение. Прекрасно. Будет ему удовлетворение. Только виноватым я от этого не сделался.

Он снова провёл ладонью по кошачьей спине, уже медленнее.

— Почему вы пришли ко мне?

— А к кому мне идти? Сомов отпал по вполне уважительной причине. Остальные либо начнут меня убеждать, что надо непременно стреляться, либо, наоборот, потащатся к Пашке просить его забыть всё ради старой дружбы. Мне ни того, ни другого не нужно. Вы в прошлый раз пытались сначала разобраться, можно ли дело закончить без выстрелов. Вот и разберитесь.

— В прошлый раз переговоры вёл князь.

— Зато стрелялись вы. И, насколько я помню, большого удовольствия от этого не получили. Любителей дуэлей я и без вас найду.

Я откинулся на спинку стула. Пламя свечи качнулось от сквозняка из передней и снова выпрямилось.

— Если выяснится, что Сомов готов принять объяснение без извинения за саму песню?

Сабуров сразу подался ко мне.

— Так я ему это объяснение уже давал! Пусть принимает. Я его лжецом не называл и сейчас не называю. Но если он требует, чтобы я сказал, будто ослышался или что песню он пел правильно, — этого не будет.

— Тогда я сначала поговорю с его секундантом.

Сабуров кивнул.

— Вот этого я от вас и хочу, — сказал он. — Поговорите. Может, хоть вам удастся объяснить им разницу между человеком и песней.

Кот спрыгнул с его колен, потянулся и пошёл к двери.

— Хорошо, Николай Аркадьевич. Я буду вашим секундантом.

Сабуров проводил кота взглядом и откинулся на спинку стула.

— Ну и слава богу. А то я сижу у вас уже четверть часа и всё жду, когда вы согласитесь.

— Вы могли спросить сразу.

— Я и спросил.

— Потом четверть часа доказывали, что Сомов не знает слов песни.

— Потому что не знает.

Он поднялся вслед за котом, взял со стола фуражку и пригладил её примятый верх ладонью. Кот уже сидел возле двери и ждал, когда кто-нибудь решит вопрос с ручкой. Сабуров наклонился и почесал кота за ухом.

— Ну, прощай, дружок. Пожелай Алексею Николаевичу удачи. Она ему завтра понадобится.

Кот прищурился и подался головой за рукой. Я открыл дверь. Николай Аркадьевич надел фуражку, но в переднюю не вышел.

Он сказал:

— Вы всё-таки постарайтесь с ними договориться, Алексей Николаевич. Я совершенно серьёзно.

— Постараюсь.

Сабуров помолчал.

— Я ведь в Пашку стрелять не стану. Ну куда я буду в него стрелять? Пять лет вместе служим, он мне две недели назад секундантом был. Я ещё не настолько с ума сошёл, чтобы из-за песни в друга палить.

Он уже шагнул к двери, но остановился.

— Только Пашке этого не говорите.

— Почему?

Сабуров посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Потому что не надо. Пусть думает, что я буду стрелять, как положено.

— Хорошо.

— И секунданту его тоже ни слова.

— Николай Аркадьевич, я понял.

— Вот и прекрасно.

Он снова наклонился к коту.

— А то получится замечательно: я в Пашку стрелять не собираюсь, Пашке об этом сказать нельзя, а Пашка возьмёт да и пристрелит меня. Хорош друг.

Кот потянулся носом к его пальцам.

— И ведь обидно будет, — добавил Сабуров. — Не то что пристрелил. А то, что именно Пашка пристрелил.

Он ещё раз погладил кота и выпрямился.

— Доброй ночи, Алексей Николаевич.

— Доброй ночи, Николай Аркадьевич.

Сабуров вышел. Кот проводил его до двери и остался сидеть у порога. Николай Аркадьевич уже сделал несколько шагов по передней, потом вдруг обернулся.

— Да, Алексей Николаевич. Чуть не забыл. Меня сегодня Сергей Петрович Неретинский о вас спрашивал.

— Князь Сергей Петрович?

— Он самый. Подошёл, поздоровался — мы с ним едва знакомы, раза два встречались, не больше. И вдруг спрашивает, давно ли я вас знаю. Потом — давно ли вы знакомы с Илларионом Петровичем и откуда вообще это знакомство.

Сабуров придержал дверь.

— Я сначала решил, что разговор поддерживает. А потом подумал: с чего бы князю Неретинскому поддерживать разговор со мной о знакомых собственного брата?

Он пожал плечами.

— Странно, что он вами интересовался, Алексей Николаевич. У меня. Очень уж неподходящим человеком для таких вопросов я оказался.

В воскресенье меня разбудил колокол. За окном уже серело. Второй удар пришёл, пока я искал ногой холодный пол, третий застал у умывальника. Воздвижение. Я оделся, запер дом и пошёл в церковь.

После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.

Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.

— Доброе утро.

Хвост один раз стукнул по доске.

— Сегодня выходной.

Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.

В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»

Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.

Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся…» Карандаш завис над бумагой.

На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.

Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»