Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 5

У нее был маленький ребенок. И то, что он существовал на свете, не оградило Таню от мыслей о самоубийстве. Они были так навязчивы и нестерпимы, что Татьяне пришлось обращаться за помощью к психотерапевту. А потом, победив свои мысли, она наскоро окончила какие-то курсы и принялась сама работать с людьми, которым необходима помощь.

Это — диагноз. Наверное, склонный к суициду человек может потом излечиться от своей инфантильной безответственности и стать психологом. Помогать другим избавиться от того, что смог преодолеть сам. Многие считают, что хорошие психологи непременно должны обладать целой корзинкой собственных неврозов, комплексов и психопатий.

Но лично я специалисту с патологиями не доверюсь, даже если мне будет очень тяжко. Я не смогу забыть о его собственных проблемах с психикой ни на минуту общения с ним.

И выслушивать болтовню о хороших и плохих матерях от матери, которая когда-то едва не бросила своего ребенка на произвол этого жестокого мира, я не стану. Если для Тани важно самооправдаться, выставив мамочками-монстрами тех, кому не повезло со здоровьем детей, это ее право. Но, увы, ее теории выглядят в лучшем случае современной схоластикой и пустым умствованием.

Она будет горячиться, когда прочитает это, а я пожму плечами.

Находясь в больнице, я старалась себя занять чем-то, чтобы постоянно не думать о сыне и не паниковать. Паника появляется легко и быстро, а вот исчезает после многих усилий. Потому я пыталась предупреждать ее приход с помощью различных глупых игр. Например, считала полоски на линолеуме в коридорах или составляла географическую карту пациентов. Хабаровск, Камчатка, Омск, Воронеж, Владимир, Москва, еще раз Москва, Сергиев Посад, Чечня, Чечня, Чечня… Из Чечни больных детей — именно больных, а не привезенных после аварий или бытовых травм — было намного больше, чем из любого региона страны. Видимо, виноваты в этом именно стрессы, которые не переплюнут даже московская плохая экология и безумный ритм жизни.

Или то, что этому региону уделялось особое внимание. На больных детей со Ставрополья или из Сибири можно махнуть рукой. А вот на малышей из Чечни уже нет. Они, бедняги, и так натерпелись.

Казалось — и не только мне, — что нужно помочь в первую очередь этим детям, а потом уже остальным.

У малыша Маги была шишка на шее величиной с голову, из-за которой ребенок казался сказочным двуглавым драконом. В свои год и три месяца он даже не умел ходить, впрочем, и ползать тоже. Большую часть дня Магомет сидел на руках у матери и тоскливо смотрел по сторонам.

Мой сын непрерывно бегал по палате и коридорам, лишь иногда собирал мозаику в игровой комнате или бренчал на детских гуслях. Мариам (я называю свою тайную возлюбленную Мариам, хотя ее звали иначе, я забыла как — смешно, что можно забыть такое! Но если учесть, что она мне почти приснилась…) сажала Маги рядом с хохочущим Лешкой и пыталась развеселить своего ребенка. Я помогала ей, трясла погремушками, найденными в общем ящике для игрушек, подсовывала мальчугану мягких зайцев и медведей, мячики, яркие книжки… Но все почти бесполезно. Маги улыбался три-четыре раза за день, а иногда и реже. Но даже это было счастьем для его матери.

Наверное, мальчуган испытывал боль, хотя доктора и утверждали обратное. Мол, это совершенно безболезненно. Да, Лешка вообще не чувствовал своей опухоли в периоды, когда она не воспалялась. Просто шея с одной стороны немножко искривлена. Почти незаметно. Но я-то знала, что почем!

Когда Лешке был месяц, я впервые заметила, что его шейка несимметрична, будто припухла с одной стороны. Совсем чуть-чуть, но все же странно. Жалоба педиатру ничего не дала.

— Вы где-нибудь видели симметричных детей? — заорала на меня женщина-врач.

Я действительно не встречала таких, но не припоминала и того, чтобы у кого-то из детей были кривоватые шеи.

— Может, у него лимфоузлы воспалены? — спросила наивная юная мамочка, но в ответ услышала:

— Девушка! Они воспаляются парами! Это же элементарно!

Страстность педиатра меня убедила, и я многие месяцы не вспоминала о Лешкиной припухлости.

Но потом, когда сыну было около полутора лет, на шее у него выросла шишка. Появилась после прогулки на ветру, вскочила в одночасье, напугав меня до слез. Врачи разводили руками: температуры у мальчишки не было, шишка почти не болела. Решили, что это какая-то экзотическая форма лимфаденита, нас положили в больницу, прокололи несколько курсов антибиотиков и выпроводили на все четыре стороны.

На месте шишки снова осталась небольшая припухлость, но мне велели не беспокоиться из-за нее.

Через полгода она вернулась в еще большем формате, на сей раз окончательно сведя с ума нашего педиатра и еще десятка полтора одинцовских хирургов и стоматологов.

В те дни, когда мы познакомились с Мариам, едва окончился долгий период неведения, разъездов по больницам нашего района, идиотских диагнозов, сменявших друг друга изо дня в день. Режем? Да, режем! А что это? Разрежем — разберемся!

Мамочка в полуобморочном состоянии, бабушка лезет в сумку за нашатырем, ребенок плачет, чувствуя неладное.

Каждый следующий врач пугал меня все сильнее. Их диагнозы различались, но метод лечения предлагался один — отпилить непонятную штуковину на шее, раз уж антибиотики — даже линкомицин! и еще какой-то …син! и еще один! — ее не берут. Наконец подруга, работающая в медицинской фирме, предложила свозить Лешку в Филатовскую больницу. Мол, там прямо с улицы берут детишек на осмотр. Не нужны никакие специальные направления. Мы уже несколько дней мотались по инстанциям с полным набором вещей, с горшком, с какой-то едой, нас давно хотели положить в одну из больниц, об этом наперебой твердили все эскулапы — такое можно вылечить только в стационаре, мамочка! — но никто из них не решался взять на себя эту ответственность. Мы побывали в Одинцовской центральной районной больнице, в стоматологическом отделении нашей поликлиники, в каких-то деревенских больничках, где якобы хорошо разбирались в лимфатической системе… В Перхушковскую больницу — полуразвалившееся здание, построенное еще в девятнадцатом веке, — нас едва не госпитализировали в отделение гнойной хирургии, предложив койку в одной палате с несколькими безногими-безрукими взрослыми мужчинами и удивившись, что я предпочла попытать счастье в другом месте. А как я могла поступить иначе? Мне сказали, что резать надо немедленно, а что за шишка, увидим по итогам исследования ее содержимого.

— Вырежем, сделаем биопсию… Вот и разберемся! — ласково улыбался мне старичок доктор.

— А вы уверены, что оперировать надо? — лепетала я, раздавленная.

— А вы хотите, чтобы ваш ребенок жил с такой вот шеей? Шутница вы, мамочка!

В момент, когда мы убегали из этого страшного места, и раздался звонок от подруги:

— Как вы там? А в Филатовской больнице уже были? Вряд ли в нашем районе лечат болезни лимфатической системы у таких малышей. Это ж нечастое отклонение. Поезжайте в Филатовку, там и не такое видали. Мне посоветовал друг, он с ними работает, говорит, врачи там волшебники.

— О’кей, — меланхолично ответила я, — спасибо. Мы уже на грани отчаяния вообще-то. Поедем туда. Хоть какой-нибудь бы конкретики.

Странно даже, что мы тогда не попали в аварию, ведь напряжение достигло предела и мы неслись не разбирая дороги. Муж вел машину слишком резко, дергался и лихачил в ситуациях, где следует вести себя предельно осторожно. Моя мама после разговора с очередным врачом ругалась все изобретательнее. А я сама была запугана настолько, что иногда забывала, кто я вообще такая. И мелкого своего тоже не всегда могла вспомнить. Глядела на него непонимающе и думала: ты кто? Какой маленький, красивый, зеленоглазый… Кто ты, солнышко?

А я кто?

Что за странный аттракцион захватил нас всех и мотает по бесконечным лабиринтам? Разве в парке развлечений не принято самим выбирать, каким способом испугаться? Американские горки или замок с призраками, чертово колесо или комната страха — и еще десятки вариантов экстремальных приключений. Да-да! Мы платим, мы выбираем.