Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 19

Папашу оставили в армии, но четыре звездочки превратились в три. Он много лет с гордостью делился этой захватывающей байкой, называя ее романтично — «звездопадом».

В начале восьмидесятых в каком-то маленьком городке в Узбекистане товарищу, уже старшему лейтенанту, не хотели давать новобранцев местные аксакалы, представляя, что с ребятами будет в далекой и страшной Москве. В столице с бойцами — а данная их разновидность называлась «чурбанами» и «чурками», что меня раздражало до слез, — поступали недобро: учили их мыть полы, тыча тряпкой в лицо и отнимали все деньги.

Ни тряпку в качестве педагогического средства, ни отнимания денег я никогда не понимала, но папа меня уверял, что эти действия для воспитания «чурок» были необходимы. При этом считалось, что дедовщины в армии нет: ведь глумились над новобранцами не старослужащие, а офицеры.

Московской группе пришлось вступить в неравный бой с ополченцами из Узбекистана, не желающими отдавать свой долг Родине. Дрались поначалу бутылками и ножами, а потом кто-то из офицеров вытащил из чемодана пистолет. Мне данная часть рассказа — про огнестрельное оружие — всегда представлялась сомнительной. Однако, как и следовало ожидать, никого не убили, а насчет покалечили — неизвестно. Папа эту часть истории всегда опускал. В итоге новых бойцов увезли, хотя до сих пор неясно, как это получилось у офицеров. На платформе сгрудилась плотная толпа бородатых мужчин непризывного возраста, а из окна поезда высовывался тот самый грозный офицер с пистолетом, обещая пристрелить первого, кто сунется.

— Эх, дочка! Не увидала б ты больше отца. Пистолет, верный друг офицера, нам помог сбежать! — повторял папа годами напролет.

Иногда бравые офицеры устраивали изысканные перформансы на нашей территории. Как-то раз два капитана и майор Советской армии на кухне разрубали топором «дипломат» одного из них, чтобы достать оттуда бутылку водки. Военные отмечали какой-то профессиональный праздник, кажется День строителя. И во время торжества что-то пошло не так.

Хозяин «дипломата» вдруг забыл код, и это было страшно. В недрах чемоданчика, надежно прикрытого шестизначным числом и двумя замками, лежали две бутылки водки. Тогда нельзя было купить вожделенный алкоголь среди ночи. Потерянный код грозил сделать несчастными троих офицеров, да еще в праздничный день.

Всем троим чертовски хотелось водки, и они не нашли ничего лучшего, как достать из ящика с инструментами топор и попытаться вскрыть «дипломат» с его помощью и выпустить страдающую узницу на свет божий.

Чемоданчик решили разрубить, но возник спор из-за линии раздела. Ведь был риск погубить самое святое, то есть водку.

Три разъяренных офицера, вырывающие друг у друга топор, — одно из самых ярких воспоминаний моего детства. Пожалуй, его способно затмить только то, что, освободив сорокаградусную заключенную, вояки решили закусить водку вареньем, но не удержали трехлитровую банку в руках.

Впрочем, это было не варенье, а тертая черная смородина. Много лет прошло, но я до сих пор едва выношу ее запах. Уж слишком тяжко было отскребать сладкую фиолетовую массу от пола и стен.

Но самая моя любимая история, символ всей папиной службы на благо Родины, случилась вовсе не с ним. Некий его коллега, старший лейтенант, сменившись с дежурства и выпив водки, дабы расслабиться, отправлялся домой на метро. Стартовал старлей с «Планерной», где находилась их рота. В центре ему следовало пересаживаться. Однако утомленный офицер моментально засыпал и проезжал нужную остановку. На конечной его будили метрошные работники:

— «Ждановская», выходите!

Бедолага пересаживался на обратный поезд и тут же снова засыпал. И снова его расталкивали люди в форме.

Все повторилось еще раз или два.

В какой-то момент оказывалось, что на часах уже час ночи или около того: пересадок больше нет, да и метро закрывается. Парень добирался до «Планерной» и плелся в часть.

Там его уже ждали сослуживцы, и пьянка продолжалась. Офицеры знали, что частенько он возвращается, так и не сумев доехать до дому.

Метропутешествие под названием «Ждановская» — «Планерная» повторялось несколько десятков раз, превратившись в своеобразный стилистический эталон армейской жизни столицы.

По крайней мере, для меня это было так.

С выпестованной папой непоколебимой уверенностью в том, что я ничтожный и тупой урод, началась моя взрослая жизнь. Бороться с этими установками тяжело и сейчас, когда я знаю, что прекрасна и удивительна. А уж в ранней юности задача объяснить себе, что я кое-что стою, была практически непосильной.

Сколько бы я ни смеялась тогда над папой и его нелепыми приключениями, сколько бы ни говорила себе, что родитель мой измучил свой интеллект пьянкой, а потому произносимая им чушь не стоит и пятака, противный комплекс неполноценности и не думал отступать.

Каждый шаг я делала со страхом, а порой и с паническим ужасом потерпеть неудачу, а потому большая часть шагов вела в никуда.

И эти пустые попытки укрепляли уверенность в том, что мои тараканы непобедимы, неистребимы и вечно будут мешать мне жить.

Пожалуй, только в последние годы я научилась идти туда, куда нужно, и делать там именно то, что необходимо, а не смотреть растерянно по сторонам.

И Филатовка очень помогла мне в этом.

Там надо было действовать, не задумываясь, правильно ли я себя веду. Приходилось выбирать между сомнениями и риском причинить сыну боль.

Наверное, на превращение в совершенно полноценного в собственных газах человека уйдет еще не один десяток лет. Высокая самооценка не зависит от внешних обстоятельств. Я делаю неплохую карьеру? Ну-ну, зато в сомнительной сфере жизнедеятельности. Меня любит лучший на свете мужчина? Нет, конечно, он просто притворяется, а любят меня одни лишь инфернальные негодяи или шизофреники. Да и те наверняка просто врут! Я напишу гениальный роман? И еще один? Два? Три? Безусловно, но их — всю пачку — не решится опубликовать ни одно издательство, боясь разориться. Я родила чудесного талантливого ребенка? Но у него порок развития, а дети с пороками развития…

Стоп. Это уже было. Много-много раз. Сколько можно крутить эту испорченную пластинку на двух-трех заезженных фразах? Эдак можно иглой проигрывателя продырявить ее, а после этого выбросить на помойку.

Аналогия вполне ясна, а мне пока рано на свалку.

Я знаю, что справлюсь с этими дурными мыслями.

Я обещаю себе это каждое утро.

Итак, мы с Любкой прекратили наши бессмысленные кривляния. Однажды она побрилась налысо, и в тот же день я объявила о нашем разрыве. Причина была весомой: мне и самой хотелось пощеголять с такой прической, а Любка, зная об этом, нахально опередила меня. Она понимала, что я никогда не решусь на изменение своего облика, которое кто-нибудь сочтет модным.

И я сказала:

— Прощай, моя прекрасная невеста! Или это я была твоего невестой? Не важно. В любом случае спешу тебе сообщить, что мы навеки расстаемся.

Любка смешно надула губы и сделала реверанс, но, не удержавшись, шлепнулась на пол, подведя финальную черту нашего романа.

Воспоминанием об этом трагическом событии осталась абсурдная комедия для чтения под названием «Объяснение в любви». Когда-нибудь она войдет в собрание моих сочинений, в последний том, где обычно хранятся пьяные письма любовникам и собратьям по перу, мудрые и грустные, полные размышлений о тайнах вселенной и о красоте настоящего живого слова. Или об истинной красоте слова?

У меня и письма любовникам есть, а как же! Не бумажные, а электронные, мы, дети эпохи постмодерн, эпистолярным жанром в традиционном понимании увлекаемся лишь как экзотической кухней, от блюд которой лучше откусывать небольшими кусочками, да и вообще — не стоит злоупотреблять, чтобы не отравиться непривычным ядом. И не пьяные, поскольку пьяная и двух слов на родном языке связать не могу, шпарю исключительно по-французски и только стихами, а не каждый возлюбленный оценит эдакие экзерсисы. Кстати, Любка как раз восхищалась этой моей способностью и постоянно издевательски превозносила ее.