Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 40

— Не родная?

— Ага. Сестрина внучка. У Кульки своих детей не было. Только у сестры. Вот и прикипела к Виолке. Обучать ее взялась. Возомнила о себе невесть что. — Марыська покивала и сочувственно боднула Дуню в колено. — Да не убивайся ты так, хозяюшка. Время-то еще есть. Может и придумаем чего.

— Ты у меня самая лучшая! — Дуня чмокнула козу в коричневое пятнышко на лбу, но та в ответ лишь засопела сердито и припустила быстрее, заметно прихрамывая.

— Марыся! Все забываю спросить… Что у тебя с ногой?

— Старая история. От прежней хозяйки памятка. Не хочу вспоминать.

— А пятнышко? Оно каждый раз меняет цвет! Было розовым. Потом — белым. Сейчас…

— Я разнообразие люблю. Под настроение и цвет. — неохотно отозвалась коза.

Ну, понятно. — Дуня потуже запахнула тулупчик и заторопилась за козой. Марыська рассердилась на нее за проявленную жалость к бабке и внучке. От того пятно и стало коричневым. Занятно.

— Не зевай, хозяюшка! А ну, скорее! — возле дома деда Фиодора Марыська поддала скорости. А потом заголосила скороговоркой. — Не поворачивайся! Не смотри туда! Не смотри на жердяя!

И Дуня, конечно же, посмотрела.

Над крышей возле трубы дома покачивалась плоская лысая голова. Жердяй оказался длинным худющим существом, очень похожим на циркуль. Глаз у него не было. Однако он тут же среагировал на появление Дуни с Марыськой и двинулся за ними.

Жердяй шел медленно, неуклюже, широко переставляя подрагивающие тонкие ноги. Длинные руки едва не касались земли. Вместо лица белела пустота.

В голове у Дуни что-то легонько щелкнуло и монотонный голос зашелестел: «Худо мне! Худо мне! Согрей-согрей-согрей!»

— Ишь, жалобится! — не останавливаясь, фыркнула Марыська. — В печку бы его отправить. Там и отогреется. Брось в него искрой, хозяюшка. Иначе ведь не отстанет. Будет у дома тереться да подслушивать.

Дуня послушно прищелкнула пальцами, но искры не случилось.

— Тренироваться… надо… — Марыська пулей влетела в калитку, а Дуня не успела — затормозила перед чем-то узким, суставчатым, длинным. Жердяй успел перешагнуть через Дуню, и она едва не врезалась в одну из его ног.

— Худо мне. Кости промерзли. Согрей! — прошептало с высоты, широкая ладонь попыталась загрести Дуню, и девушка в ужасе отшатнулась. А от дома к ним уже бежала Звездочка с горячими углями в поддоне.

— Прочь поди! Что шляешься? Людям спать не даешь? Вот тебе угли. Ими обогреешься!

Кикимора ткнула поддон в снег, и жердяй сложился пополам, рухнул рядом, рассматривая угли. Звездочка тем временем втащила Дуню в калитку и сыпанула позади себя сажей.

— Скорее сюда! — поторапливала Марыська с крылечка. — Хозяюшка вон белая какая! Жердяя проворонила, искру высечь не смогла. А все от того, что себя виноватит! Совесть взыграла, где не след!

Остальные помощники бросились к Дуне, затормошили, распричитались:

— Хозяюшка! Мы чего только не надумали то, тебя дожидая! И в баньку уже сбегали! Порасспрошали!

— Чуть с банными не поругалась! — Звездочка захлопотала возле Дуни, принимая платок и тулупчик. — К печке иди, хозяюшка. Отогрейся пока я молочка подам. Как ледышка вся стала. Что Снегурка снеговая!

— Снегурка добрая была. А я… — Дуня замолчала. На душе сделалось гадко. Она прижалась к теплому печному боку, в надежде, что поскорее растопится холодный комок в груди.

— А что ты-то? Ты все правильно сделала! — Марыська присела у ног, боднула легонечко, мягко. — А вот в одиночку к ним зря пошла. В такое-то время ночью всякие…

— Я их не боюсь, Марыся.

— Ага. Особливо жердяя. — Марыська выразительно всплеснула ушами. — Ничего. Поживешь — попривыкнешь. Еще и не такой тебе встретится.

— Выпей, хозяюшка. Я туда и маслица добавила, чтобы посытнее. Выпей до донышка. Тебя сразу попустит. — Звездочка поднесла горячего молока в чашке. — А Снегурку с собой зря сравнила. Она ж из этих… из мертвяков…

— Что-о-о? — закашлялась Дуня, расплескав молоко. — Сказочная Снегурочка из мертвяков?

— Хоть из сказки, хоть из были, а все одинаково. Нелюдь она. Но то и понятно — бабу-то спервоначалу из снега слепили. А уж потом к ней душу подселили.

— Мятущуюся душу приманили-подселили. — подтвердила Марыська. — Иначе б не ожила. В ваши сказках все слишком сиропно, да с подвывертом! В жизни так не бывает.

— Не скажи, Марыся! Есть и другая сказка про Снегурушку. Так там бедняжку подруги в лесу сгубили, позавидовали доброте и красоте! И прутиком проткнули, чтобы не поднялась. А из него куст вырос. Из куста дудочку сделали. И та дудочка спела всем как на самом деле все случилось!

— Дак проткнули не зря! Положено упырей прутом протыкать. Чтобы не поднялись и бед не понаделали!

— Ну каких еще упырей, Марыся!

— Хоть упырями, хоть мертвяками назови. Суть от того не изменится. Вот и со Снегуркой похоже. В неживом теле — неживая душа.

— Как это?

— Да как… — к разговору подключился Поликарп Иваныч. — Помню, слыхал об том баечку. Дед с бабой как девицу из снега налепили — в красном уголку чашу с водой выставили да хлеба ломоть положили. И полотенчико чистое — душе обтереться. Обычай же не все блюдут. Вот эти, значит, и схитрили. Решили таким Макаром заблудшую душу приманить. А как залетела — споймали ее и в фигуру снежную законопатили. После того уж Снегурка и ожила.

Дуня слушала, дивилась такой неожиданной трактовке и незаметно для себя начала дремать.

Голос домового журчал ручейком. Марыська рядом уютно посапывала. Свесившая мордочку с печи Мышуха благостно щурилась на Дуню и сладко зевала, а Дуне отчего-то представлялся костер, прыгающие через него тени… Красавица Снегурка из фильма, тающая от жаркого пламени страсти…

Сквозь падающий снег промелькнула соломенная подстилка… В темном углу испуганно сжалась Виола… На неё надвинулась тучная фигура, за спиной которой маячила длинная расхристанная тень…

Дуня вздрогнула — и картинка сменилась. Теперь она видела тощенькую жалкую фигурку Аглаи, пристроившуюся за печкой. А рядом — сердито бухтящее нечто. Лохматый желтоглазый шар…

— Настойка! — спохватилась Дуня сквозь дремоту. — Готова ли? Надо проверить…

— К утру сготовится. Всему свое время, свой час. — успокаивающе проворковал кто-то из помощников. — Поспи немного, хозяюшка. До рассвета совсем мало осталось.

Снилась Дуне снежная баба во доре с наверченным на голову ярким голубым шарфом и такими же глазами из переливающихся камешков. Дуня хотела рассмотреть ее получше, но все накрыло густым туманом, и где-то в нем перемещалась Домна Адамовна — дородная, с гладким моложавым лицом и бородавчатой родинкой между бровей. Она улыбалась и махала Дуне через серую тусклость. И манила, манила, постепенно отступая. Дуня не хотела — а шагнула за ней и, дернувшись, проснулась.

Голова трещала от боли. Спасибо, помог полученный в наследство гребешок. Дуня повозила им по волосам, и стало полегче. Боль постепенно сузилась до крохотной точки и утихла. Осталось лишь зудящее странное чувство внутри — словно Дуня о чем-то забыла и обязательно должна вспомнить.

На завтрак Звездочка подала молочный кисель. Нарезала его на студенистые подрагивающие ломти, и первый положила на Дунину тарелку, замерла в ожидании вердикта.

На вид кисель выглядел неаппетитно, но оказался вполне съедобным. Дуня отщипывала ложечкой понемногу и нахваливала кикимору. Хотя на самом деле предпочла бы киселю самую обычную яичницу с колбасой. Перехватив хитрый Марыськин взгляд, посигналила той, чтобы молчала. Марыська лишь закатила глаза и фыркнула в чашку с молоком. Мышуха тут же принялась подлизывать со стола разбрызганные капли и получила от Звездочки полотенцем по ушам.

— К обеду своего творожку подам. Со своей же сметанкой. Повезло нам с коровушкой. Спокойная. Гладенькая. Ты б сходила, поглядела на неё, хозяюшка. Обихожена скотинка. Обласкана. И курочке рядом с ней в сарайке хорошо. За обеими Хавроний теперь приглядывает… — кикимора запнулась и испуганно посмотрела на Дуню — не рассердится ли она от такого самовольства чердачного.