Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 15

— Обещаю! — прохрипела Дуня, мечтая, чтобы удары прекратились. Но воодушевленный её обещанием проситель заработал еще истовее.

Потом Дуню напоили чем-то горько-пряным, обернули в полотенце. Подхватили под руки, повели куда-то. Тот же голос похохатывал вслед: «Совсем сомлела, девица. Хорошо разобрало с непривычки».

Дуня пыталась разлепить глаза — посмотреть на говорившего. Но засыпала, засыпала.

Последнее. Что она услышала сквозь сон — было недовольное восклицание Марыськи о том, что совсем умучили хозяюшку. И оправдывающееся бормотание Звездочки в ответ, что новая банница маленько перестаралась — угодить хотела да понравиться.

Наконец все успокоилось. И стало тихо.

Пригревшаяся Дуня провалилась в яркий тревожный сон, спутав его с явью.

Она медленно плыла над тропинкой, а из тумана, поглотившего мир, выныривали пугающие фигуры, в которых мало что сохранилось от человеческого. Лица, поросшие шерстью; руки с загнутыми острыми когтями; тела, облаченные в просторные длинные хламиды, под которыми угадывалась животная стать.

— Беги, беги… — шептали они. — Замошье тебя высосет. Не оставит души… Ты видишь, что с нами стало… Ты тоже будешь такой… Хочешь? Хочешь?

— Не хочу! Не буду! — бормотала Дуня, пытаясь увернуться от тянущихся к ней рук.

— Тогда беги, пока можешь! Беги, пока луна не прокатилась!

Дуня хотела остановиться — спросить, что означают слова про луну, но из тумана вдруг показался мужичок в черной фуфайке и желтым хохолком надо лбом. Кривовато ухмыльнувшись, он протянул Дуне пышную красную розу. И, прежде чем подумать, она приняла цветок.

Послышался громкий хлопок. Лицо мужичка порвалось, ссыпалось соломой на землю, а на его месте возникла бабка Куля, прикрывающая рукой еловую шишку на месте носа.

— Взяла! Взяла цветок! Взяла! — довольно заблажила она, притоптывая. — Теперь не отвертишься! Теперь не избавишься! Заберет к себе! Уведет за лес! В поле похоронит. Там навсегда и останешься!

— Кто заберет? Что вы несете? — Дуня хотела бросить стремительно засыхающую розу, но та будто прилипла к ладони.

— И останется! И останется! И пусть, и пусть, и пусть! — проверещал чертиком выскочивший из тумана Антоха. Он состроил Дуне дурашливую гримасу, закивал, заперхал. — Нечего, нечего, нечего претендовать! Когда главного не понимаешь, дурёха! Никакая ты не хозяйка. Не быть тебе ведьмой в Замошье! Не быть! Не быть! Не быть!

Дуня попыталась оттолкнуть глумливого старосту, но руки с мерзким чавканьем погрузились в его грудь. В тот же момент кожа на лице Антохи поползла вниз, обнажая желтые кости черепушки. А изо рта высунулась муха с женской уродливой головой — захохотала басом, зачастила про Дунину глупость и легковерность.

— Глупая! Глупая1 Глупая! Никакуха! Не быть тебе здеся главной. Не быть! Не быть! Никакая ты не хозяйка!

— Хозяйка! Хозяйкааа! Проснись, хозяйка!

Дуня вскинулась на голоса и едва не свалилась с кровати. Над ней склонилась кикимора, в зыбком свете свечи показавшаяся поначалу одним из привидевшихся во сне чудищ.

— Сон дурной сгинь, сгинь, сгинь! — Марыська брызнула на Дуню водой. Холодные капли подействовали отрезвляюще — Дуня смогла вынырнуть из кошмара.

— Ты так кричала! Так билась! — прогудел из-за печки домовой. — Я уж думал — не хохря ли с мохрей заявилися. Они за тутошние кошмары отвечают.

— Нету им ходу в дом, — отмахнулся коза и взмекнула испуганно, показав копытцем на Дунину руку. — А это что у тебя, хозяюшка? Никак солома??

— Она… — выдохнула Звездочка испуганно. — Ох, хозяюшка! Перестрял таки тебя соломенный жених?!

— Куля его навела! Точно она! — Марыська замельтешила по закутку. — Подкинула нам заботы! Вот же неугомонная бабка! И ведь себе хуже делает! Мало ей шишки! Мало! Нужно было поощутимее что-то. Чтобы уж пробрало так пробрало!

— Это была роза… — пролепетала Дуня, разглядывая несколько хилых соломинок, зажатых в пальцах.

— Откуда у нас розы! Или ты забыла?

— Нет. Помню. Но это был всего лишь сон? Все понарошку… правда?

— В Замошье понарошки не бывает! Кого еще видала в том сне? Рассказывай!

Поморщившись, Дуня назвала Антоху с икоткой. И жутких полузверей-полустарух, что советовали ей бежать.

— Они говорили про луну. Что она должна прокатиться.

— Должна. В Замошье луна раз в неделю появляется. Два только висеть отказывается. Прокотится по небу колобком и снова в землю уйдет.

— В землю?

— Ну да. Из земли вылетаеть и туда же скатывается. Будто ты не знаешь. — фыркнула Марыська, и Дуня благоразумно промолчала. Не место и не время было для всеобуча.

— От соломы нужно избавляться… — Марыська понюхала сухие стебельки. — Ни к чему тебе, хозяюшка, соломенное пугало. На истонченную луну их сожжем. А до тех пор оберег носить будешь, чтобы тот с собой не увел.

— Еще чего! — передернулась Дуня, вспомнив неприятное лицо мужичка-одарителя. — Я сама с ним не пойду. Я же не девочка-несмышленыш.

— Не зарекайся. Заболтает и уведет! Ты того и не заметишь. Взяла же цветок у него?

— Взяла… — повинилась Дуня. — Как-то само собой получилось. Что ему от меня надо?

— Так что надо… невесту… — удивилась кикимора. — Он же жених. Ему положено невесту… Вот и ищет, только никак не найдет. Наши то все ученые. Никто у него цветок брать не хочет. А ты вот взяла. А это равносильно согласию.

— Какому еще согласию? — Дуня поежилась от проскользнувшего по спине холодка и посильнее запахнулась в одеяло.

— Ну так ясно какому. Что ты готова стать ему подругой-женой.

— Глупости!

— А вот и не глупости! Нет! — прочирикала слетевшая с печки мышуха. — Раз взяла — жди теперь, что заявится! Ему одному в поле холодно зимовать. Вот и ищет невесту — человеческое тепло. Уляжетесь рядком в овражке, травой прикроетесь, снежком обсыпетесь, и потянутся месяцы до самой до весны…

— Какие месяцы? Дни! У вас же здесь времена года перепутались!

— И то верно. Да я ведь про раньшее тебе толкую. Раньше-то соломенный женишок до весны успокаивался, никого не тревожил. Весной травой прорастал, потом в солому уходил. А осенью по новой начиналось.

— А что его невеста?

— Невесты, — поправила Дуню мышуха. — Дак известно — что. Их косточки, которые звери не растащили — червяки доточили…

— Тьфу на тебя! — заругалась Марыська. — Чего плетешь! Хозяйка и без того бледна, так тебе мало??

— И ничего не плету! В сказках так об том писано!

— А ты читала?

— Читать не обучена, а слыхать — слыхала! На Святки Филипьевна внучкам про то пересказывала!

— У Филипьевны завсегда щедрый стол был… — мечтательно протянул Поликарп Иваныч. — Пироги с колесо тележное размером пекли. Мясо цельными тушами коптили. Гусей запекали, холодное в леднике запасали. Как сейчас помню — желешка в том холодном толстая, прозрачная, а в ей морква звездами — и мясо, мясо! Индейка да кура. Ни кожи, ни хрящиков — ничего такого Филипьевна в холодном не признавала. Чистое мясо! Ох… Вот были времена, да в землю сгинули как те невесты. Изменился мир.

— Повздыхай, повздыхай, — фыркнула Марыська. — Ты бы еще правление царя Гороха вспомнил, старый!

— Но как же подобное допустили? Почему не помогли девушкам? — судьба несчастных невест не позволяла Дуне успокоиться. — Здесь же всегда ведьмы жили, да? Почему не заколдовали жениха?

— Жили. Только что им до тех бедняжек? Ведьмы сами ему способствовали. Иначе ведь сгубил бы деревенских зимой. Подкарауливал бы, пугал. Детишек воровал. Озверел бы не хуже шатуна. А оно надо?

— А если его поймать и в костер? Он же соломенный. Сгорит.

— Нельзя. Тогда весной трава не вырастет. Нарушится ход вещей.

— Ход вещей здесь и так нарушен, — возразила Марыське Дуня.

— Твоя правда, хозяюшка. Я ж не спорю. Однако трава растет, и времена года, хоть сбились, но меняются. А что до жениха, так отвадим. Не волнуйся. Сейчас ему маятно, не находит покоя… — Марыська виновато вздохнула. — Не думала я, что он в твой сон проберётся. Уж прости.