Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю - Страница 53

Он поднялся на стул и продел веревку сквозь крюк в балке. Все было готово. Внутри него бушевала странная смесь страха, благоговения и возбуждения. Он где-то читал, что у повешенного в момент наступления смерти иногда возникает эрекция, но про палача там ничего написано не было.

Он замер и прислушался. Снаружи послышался скрип снега.

Трим Хёуген уже запыхался, тяжело поднимая и опуская ноги. Снег на склоне, ведущем к амбару, лежал такой глубокий, что он проваливался по колено. Идти оставалось ещё прилично — усадьба была огромной. И мрачной, с возвышающимися соснами. Единственный свет в саду исходил из узких окошек амбара, но зато он был ярким, словно внутри находилась съемочная площадка.

Эта ассоциация навела Трима на одну мысль, но не настолько сильную, чтобы заставить его остановиться. Ведь то, что гнало его вперед сквозь глубокий снег, было больше чем жадностью — это было вожделение, которое полуденная разрядка вовсе не утихомирила, а, наоборот, пробудила после долгой спячки.

В свете из окон амбара он заметил, что вокруг одной из сосен расчищен снег. У самого подножия дерева ствол был чем-то обмотан — похоже, скотчем. Чуть выше, примерно в трех метрах от земли, между этой сосной и соседним деревом была натянута веревка. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего предназначена эта конструкция. Из того, что он слышал, Брандт был настоящим эксцентриком. Как-то раз он подал заявку на финансирование документального фильма о смерти, не больше и не меньше. Трим не выступал консультантом по этой заявке, но запомнил её, потому что напыщенные формулировки зачитывали вслух в столовой под общий хохот. А вот о том, какова сексуальная ориентация Роберта Брандта, слухи умалчивали. Правда, поговаривали, будто молодой девушке-ассистенту продюсера заплатили за молчание, когда Брандт стал к ней приставать, но это звучало скорее как голливудские байки.

Трим взмок от пота под кучей одежды, когда наконец добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара. Из-за собственного тяжелого дыхания он не мог расслышать, что происходит внутри, кроме какого-то скрежета ножек стула.

Пока он ждал, Трим решил все-таки сделать то, о чем раздумывал по пути, — попросить оплату авансом. В смысле, денежную оплату. А все остальное, если получится, пойдет бонусом.

Дверь отворилась.

Трим Хёуген открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Вместо этого он лишь уставился на то, что было направлено прямо на него. Мысль, которая мельком пришла ему в голову по дороге, наконец-то ударила со всей силы.

Ассоциация со съемочной площадкой. Учитывая все, что произошло за последние дни, это должно было послужить ему предупреждением.

Вторая мысль, поразившая его, заключалась в том, что помощи ждать неоткуда. Ведь он, разумеется, сдержал обещание, которое дал Брандту: никому не говорить, что направляется сюда.

То, на что он смотрел, было дулом револьвера.

И третьим, что его поразило, была рука, державшая этот револьвер.

Харри сидел в своем кабинете без окон и пристально смотрел на единственный источник света — экран компьютера, где было введено имя «Роберт Брандт». Он не нашел ничего ни в реестре судимостей, ни во внутренних отчетах полиции, но он этого и не ожидал, поскольку следственная группа уже рутинно проверила весь круг общения жертв, и Брандт нигде не всплывал. Но теперь его имя все же появилось в виде сноски к отчету более чем двадцатилетней давности, составленному неким Мортеном Рёрвигом из «Объединенного отдела профилактики правонарушений». Однако самого отчета не было — его, судя по всему, удалили.

Харри нашел номер Рёрвига и набрал его.

Рёрвиг уже был на пенсии и не помнил ни отчета, ни какого-то Роберта Брандта.

— По правилам мы удаляем все документы, в которых упоминаются имена несовершеннолетних правонарушителей, через пятнадцать лет после того, как им исполнится восемнадцать.

— Значит, Брандт мог быть малолетним преступником?

— Да. Моя работа в качестве оперативного сотрудника по профилактике заключалась в том, чтобы вести дела несовершеннолетних правонарушителей, регулярно с ними беседовать. Пытаться найти с ними общий язык, избегая нравоучений. Стать тем, кому они со временем начнут доверять и к кому прислушаются. Поэтому мы старались привлекать на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать для подростков хорошими старшими братьями или сестрами в среде, где полно дурных примеров для подражания.

— У меня был коллега, Ронни Стьянсен, который работал в вашем отделе в первый год после Полицейской академии.

— Да, верно. Трагедия с этой аварией. Да, погоди, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой немного странный творческий типаж?

— Похоже на то.

— Да, помню, он очень сильно привязался к Ронни. Даже чересчур сильно, можно сказать. Это вообще было его фишкой.

— Его фишкой?

— Детдомовец. Проблемы с привязанностью. Знаете, как бездомный кот, который плетется за вами до самого дома и просится внутрь? Он по ночам вскрывал машины, но ничего не крал. Просто сидел там, один-одинешенек на заднем сиденье. Он говорил Ронни, что машина для него — самое приватное место, даже более личное, чем дом. Ему казалось, что в машине он может стать ближе к её владельцу. Познакомиться. Если это был семейный автомобиль — а чаще всего так и было, — он мог почувствовать себя частью семьи. Дико, да? Но мы все порой бываем немного странными. Как бы то ни было, мне кажется, я помню, что у Брандта все сложилось нормально. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе, точно. Я не путаю, это ведь вы ехали с Ронни, когда он разбился насмерть?

Харри откашлялся: — Да, я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.

— Был рад помочь. Если, конечно, помог. Харри повесил трубку. Долго смотрел на стену. Очень долго.

Глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Его ждал сеанс терапии.

Трим не знал, сколько пробыл без сознания, когда снова открыл глаза.

Вокруг все было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Он тщетно попытался поднять руки. Возможно, удар повредил нерв или задел что-то в мозгу. Но, по крайней мере, он мог видеть. Прямо над собой он, например, разглядел натянутую между стволами веревку. Да и двигаться он немного мог. Он приподнял голову и был ослеплен светом, лившимся из открытой двери амбара. В этом луче задвигался силуэт, который опустился на колени прямо перед ним.

— Кто ты? — застонал Трим.

— Роберт Брандт.

Мужчина наклонился ближе; возможно, он нажал на пульт дистанционного управления — во всяком случае, позади него зажегся прожектор, и Трим наконец разглядел его лицо. Да, это действительно был Брандт, он видел его фотографии в «Филммагасинет». Но его голос сейчас звучал совсем иначе, нежели тот спокойный тон, что он слышал по телефону. Возможно, потому, что он плакал. Тот действительно плакал. Крупные, влажные слезы катились из его больших голубых глаз.

— Что ты собираешься делать?

— Убить тебя, — ответил Брандт и поднял руку. В ней был зажат огромный нож.

— А я думал, вы это уже сделали, — сказал Трим и снова откинул голову назад. Он закрыл глаза, навалилась страшная усталость. Он умирал, в этом сомнений не было. Во всяком случае, телесная часть его мозга, казалось, считала именно так, должно быть, поэтому перед его мысленным взором на быстрой перемотке прокручивалась вся его жизнь. И самым удручающим было то, что история, мелькавшая с внутренней стороны век, оказалась напрочь лишена ярких моментов. Он снова открыл глаза. Ему хотелось бы увидеть звезды. Это было бы хоть чем-то.

Он почувствовал, как теплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и потянула голову назад. Несильно, в этом не было нужды. Ровно настолько, чтобы обнажить горло.

Глава 46

— Моральный мазохизм, — сказала Хильде Витт и перекинула ногу на ногу.