Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 45

Вечером я открыл тетрадь на странице с декабрьскими записями и нашёл строчку, которая лежала там с зимы, как патрон в подсумке: «Женщинам показал бы. Женщинам это хорошо идёт (Валид)».

Совет был из общежития, от серьёзного юноши, который делил зрителя не на «трудящихся» и «молодёжь», как весь советский кинопрокат, а на мужчин и женщин — и был этим делением ближе к кассе, чем всё областное управление кинофикации. Совет три месяца ждал своего часа. Час пришёл.

Задача раскладывалась на три вопроса, и я разложил её честно, по-старому, столбиком.

Первый: когда. Вечером женщина этого города в кино не пойдёт — вечером у неё плита, уроки, стирка и муж, и это не обсуждается даже. Значит, днём. А днём она на смене. Значит — между: комбинат работал в три смены, первая заканчивалась в четыре, вторая начиналась в четыре, и в этом зазоре, если поставить сеанс на без двадцати четыре… нет, стоп. Первая смена в четыре только выходит с проходной. Сеанс — в шестнадцать тридцать, среда. Женщина после первой смены, по дороге домой, минус полтора часа от плиты. Дерзко, но проверяемо.

Второй: как позвать. Афиш я не клеил принципиально, а сарафан в женскую аудиторию у меня не проложен… Тут я остановился и признал, что вру. Проложен. У меня были тётя Валя, у которой полгорода в снохах и кумовьях. У меня была Нина Фёдоровна Тарасова с Пролетарской, двенадцать, которая после «Дамбо» ходила на детские с термосом и чьё слово в родительском мире весило, как печать. И у меня была мать — двадцать лет мастером ОТК на комбинате искусственных кож и плёночных материалов, сто сорок в месяц, пол-литра молока за смену за вредность и цех, который слушал её, как слушают человека, умеющего завернуть партию.

Мы с матерью, если разобраться, обе жизни работали по плёночным материалам. Просто у неё плёнка шла на плащи.

Третий вопрос был — что показывать. И вот на нём я споткнулся так, как не спотыкался в этом городе ещё ни разу.

Полку я знал наизусть, и полка была мужская насквозь: акулы, полицейские, каратисты, Шварценеггер в двух видах, чужой в одном, пёс. Единственным, что можно было предъявить женщине, был Дисней, но Дисней работал на детской ветке. Под новый сеанс нужна была новая плёнка, плёнку надо было заказывать Роме, а заказывать надо было понимая — что.

Я понимал. У меня за плечами было тридцать лет отраслевой статистики, и статистика говорила ясно: женская аудитория тридцать пять плюс — это романтическая комедия. Смех плюс любовь, проверено десятилетиями, работает от Лос-Анджелеса до Новосибирска. В четверг я разложил этот план перед Ирой — она зашла после смены, с термосом, и я к тому времени уже дошёл до конкретного названия: комедия, Америка, восемьдесят второй год, мужчина переодевается женщиной, чтобы получить роль, дальше комиссионные обстоятельства. В той жизни картина считалась эталоном жанра, и я изложил всё это Ире с цифрами — сколько таких сеансов собирает и почему.

Ира выслушала до конца. Она всегда дослушивала до конца — я на этом уже дважды экономил объяснения.

— Не пойдёт, — сказала она.

— Почему? Смешная комедия. Лучшая в десятилетии.

— Смешная, — согласилась она таким тоном, что слово легло в минус. — Им не смешно надо.

— А что надо?

— Про них. Только красиво.

Я попросил развернуть. Ира развернула — не сразу, повертев стакан, подбирая слова не из своего словаря, а из того, что видела из окошка кассы десять лет, с детства, потому что мать её тоже брала с собой в очереди:

— В семьдесят пятом «Родина» месяц крутила «Есению». Про мексиканку. Мне двенадцать лет было. Мать ходила три раза и три раза одинаково плакала, на одном и том же месте. И весь город так. Вы у Аркадия Ильича спросите, он вам цифру скажет, он такие цифры наизусть помнит. — Она поставила стакан. — Они целый день стоят у машин. Дома плита. Им нужно про такую же, как они. Которая стоит у машины. А потом у неё — получается. Красиво чтобы. И чтобы поплакать, но не от горя, а от того, что получилось.

Я слушал и понимал, что она мне сейчас пересказывает — своими словами, не зная терминов — формулу, на которой в той жизни стояла половина мирового проката. И что у меня на этот запрос есть точное название: восемьдесят третий год, Питтсбург, девчонка днём варит металл на заводе, вечером танцует, мечтает о балетном училище и в финале — получается. Я это название знал. Я его просто отсеял на подходе — «производственная драма с дискотекой», зачем людям со смены производство.

— Есть такая картина, — сказал я. — Про сварщицу, которая хочет стать танцовщицей.

— Вот, — сказала Ира так, будто это она мне её принесла.

Спорить я, однако, не перестал — не тот характер, да и статистику тридцати лет так просто не сдают. Мы договорились на эксперимент: две среды, две картины, его и её, счёт по кассе и по залу. Ира пожала плечами с выражением человека, которому предлагают пари на то, что вода мокрая.

Сдаваться без проверки я, впрочем, не стал и во вторник, после клуба, когда расходились, спросил у Аркадия Ильича про «Есению». Старик не полез в ящички — по этой картотеке он ходил, как по своей квартире, в темноте и не глядя.

— «Есения», Мексика, год выпуска семьдесят первый, у нас — семьдесят пятый. — Он снял очки, что означало переход к сути. — Двадцать шесть дней проката, сорок девять аншлагов из пятидесяти двух сеансов, включая утренние. Утренние, молодой человек. Аншлаг в десять утра в будний день. Единственный месяц за тридцать лет, когда «Родина» перевыполнила план на сто сорок процентов. Мне выдали премию. Двадцать рублей.

— Гордитесь?

— Стыжусь, — сказал старик сухо. — Картина слабая. Мелодрама низшего разбора. — Он подышал на очки. — Но цифру я помню наизусть, а цифры Бергмана мне помнить не приходится, их нет. Над этим фактом я думаю тридцать лет и вам думать не советую: у вас касса, вам вредно.

Два источника сошлись — окошко кассы и картотека, — и против такого совпадения статистика из той моей жизни могла только снять шляпу.

Рому я озадачил в чётную смену, за три минуты плюс продление. Заказ он принял, но по второму названию завис:

— Тебе — что? Про танцы?

— Про танцы.

— Ты же серьёзный человек, — сказал Рома с искренней болью, как говорят «ты же болел за ЦСКА».

— Рома, я серьёзный человек. Поэтому — про танцы. Хром, TDK, вторым поколением, к следующей чётной.

В окошке, принимая бланк, Королёва Ж. В. посмотрела на меня чуть дольше положенного — я к тому времени ходил на почтамт как на службу, и баба Шура, по докладу тёти Вали, уже озвучила двору версию, что «Фомин пишется на очередь на машину». Двор версию принял. Двор вообще многое про меня принимал, лишь бы сходилось с картиной мира.

Первую среду отработал мой кандидат.

Собрала комедия четырнадцать человек — тётя Валя привела золовку и двух соседок, Нина Фёдоровна пришла с сестрой, остальных дал сарафан. Смотрели хорошо: смеялись, где положено, в голос — на переодеваниях, и я, ведя перевод, отработал диалоговую комедию на пределе жанра: синхрон такие вещи режет, шутка, пока доедет через меня, теряет темп. К финалу зал был доволен. Зал выходил улыбаясь. Зал говорил «спасибо» и «смешное какое».

Приговор вынесла тётя Валя — она осталась составлять стулья и высказалась, не прерывая работы:

— Смешно, ничего не скажу. Артист старается. — Она составила последний стул. — А чего-то не хватает. Поплакать не об чем.

Я записал это в тетрадь дословно, как записывают заключение экспертизы.

Вторая среда была Ирина, и к ней город подготовился без моего участия. Сработала связка, которую я не проектировал: тётя Валя сказала золовке, золовка — куме с комбината, кума — смене, и по цехам пошло народное название, против которого бессильна любая афиша: «кино про сварщицу, которая стала артисткой». Мать позвонила мне в жилконтору со своей проходной — первый раз в жизни она звонила мне на работу — и спросила деловым голосом мастера ОТК:

— На среду. Наши хотят культпоходом. Одиннадцать человек. Пускаешь?