Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 15

Двадцать восемь стульев стояли в четыре ряда по семь.

Я переставил их в пять рядов: шесть, шесть, шесть, пять, пять — с проходом по центру. Потом встал на место будущего телевизора, посмотрел из его точки на зал, вернулся и переставил ещё раз.

Всё это в той жизни делал наёмный подрядчик по залам, за деньги, которые лучше не вспоминать. Руками, надо сказать, оказалось приятнее.

С последнего ряда экран — будущий, воображаемый, шестьдесят один сантиметр по диагонали — видно не будет. Значит, телевизор пойдёт не на тумбочку, а выше, на уровень глаз сидящего, сантиметров сто десять от пола. Значит, нужна подставка.

Значит, в среду я иду к Толику за его газовым ключом, реализовывать подаренный Петровичем мешочек гвоздей. У меня не жизнь будто, а старый поинт-энд-клик квест.

Я сидел в пустой комнате, где пахло сыростью и хлоркой, смотрел на двадцать восемь пустых стульев и был совершенно, неприлично счастлив.

Последний раз я испытывал это в две тысячи третьем, когда открывал первый зал на восемьдесят мест в переоборудованном отделе универсама. Мне было сорок, у меня был кредит под тридцать процентов и жена, которая со мной уже не разговаривала.

Сейчас у меня был долг двести двадцать рублей Славику, мать, которая со мной разговаривала — и активно помогала! — и ключ с бородкой в кармане.

Я запер дверь, вышел на улицу и пошёл домой — считать, во сколько начинать первый сеанс.

Глава 8

В понедельник вечером я завёл общую тетрадь. Девяносто шесть листов, клеёнчатая обложка, сорок четыре копейки.

Календарные листки со столбиками были хороши для человека, который считает свою жизнь. Для предприятия полагался гроссбух.

На первой странице я написал список из шести пунктов: телевизор, звук, подставка, кассета, зрители, голос. Против каждого пункта стояла цена вопроса, и против первого она была самой весёлой: телевизор с приличной диагональю стоил в комиссионке рублей пятьсот, а всё моё состояние после «Электроники» составляло двадцать два рубля мелочью плюс долг Славику.

Задача выглядела как задача из учебника: достать пятьсот рублей, имея минус двести.

Решил я её за шесть копеек — столько стоили два троллейбусных билета до ателье проката и обратно.

Пункт проката номер два горбытуправления размещался на Кирова и предлагал гражданам во временное пользование: холодильники, стиральные машины, палатки, баяны и телевизоры.

Логика у меня была простая. Телевизор нужен мне не в собственность — мне нужно, чтобы он стоял в зале и работал. Ровно эту услугу государство и оказывало, официально, по прейскуранту, с гарантийным ремонтом.

Иными словами, я собирался взять у государства телевизор в прокат, чтобы открыть прокат. Госбыт СССР становился, сам того не подозревая, соинвестором подпольного кинотеатра, и мне было интересно, оценит ли кто-нибудь иронию этой конструкции, кроме меня.

Цветной телевизор в прокатном зале имелся один — «Рубин», шестьдесят один сантиметр по диагонали, и стоял он тут, судя по инвентарному номеру, давно: цветной прокат обходился в пятнадцать рублей в месяц, и желающих не находилось. Чёрно-белые по пятёрке разбирали, а этот жил на стеллаже, как тот «Панасоник» в комиссионке, — слишком хорош для своей витрины.

— Пятнадцать в месяц, — подтвердила приёмщица. — Паспорт и справку с места работы.

— А если места работы нет?

— А вы кто?

— Студент.

— Студентам не положено, — заявила приёмщица с удовольствием человека, у которого наконец спросили то, на что есть готовый ответ. — Студент — лицо без самостоятельного дохода. Пусть родители оформляют.

Вот так и вышло, что пришлось потратить еще немного мелочи на билет для меня и мамы.

Мать выложила паспорт и справку с комбината, расписалась в трёх местах, выслушала про правила эксплуатации и ответственность за сохранность — и на улице, пока я ловил такси до ЖЭКа (рубль, но с «Рубином» в обнимку в троллейбус не пускают), подвела итог:

— Телевизор на мне. Прокат я заплатила. Отдашь с выручки.

— Отдам.

— Под два процента, — сказала мать.

Я посмотрел на неё. Она изо всех сил старалась не улыбаться.

— Годовых? — уточнил я.

— Годовых. Я, в отличие от некоторых безработных лоботрясов на путь спекулянта не вставала — у меня как в сберкассе.

Так мой салон получил второго кредитора, и условия у него были лучшие в стране.

Подставку Толик сколачивать не стал — решил сварить.

Я принёс ему чертёж на тетрадном листе — каркас из уголка, высота сто десять, полка под аппарат снизу, — и Толик изучил его с уважением, которого не удостаивал меня никогда.

— Сто десять почему?

— Чтобы с последнего ряда видно было. Уровень глаз сидящего плюс запас.

— А-а, — сказал Толик. — По науке, значит.

Через два дня он привёз на тачке конструкцию, окрашенную серебрянкой и такой мощности, что на неё можно было ставить не телевизор, а токарный станок. На мой вопрос, сколько я должен, Толик обиделся, помялся и сформулировал встречное условие: место. Постоянное. Вон тот стул, с краю второго ряда, у батареи.

— Твоё, — согласился я. — Именное.

Толик ушёл довольный, как человек, купивший ложу в опере в обмен на починку стула. Гвозди Петровича ушли на рейку под шторы — сатиновые, актовые, они теперь закрывались наглухо, и в семь вечера в зале наступала настоящая темнота, какой не было ни у Палыча, ни, я подозревал, у Гриши.

Ну а колонку мне подарила революция.

Седьмого ноября я сходил в ДК на литературно-музыкальную композицию — имел право: четыре контрамарки, две из которых сидели в первом ряду в лице бабы Шуры и Клавдии из восьмой квартиры.

Моя парадка играла красного командира. Командиру было четырнадцать лет, парадка доходила ему до середины бедра, аксельбант лежал на груди, как удав на школьнике, — но смотрелось это, вопреки всему, торжественно. Баба Шура дважды вытерла глаза. Клавдия сказала «как живой», не уточнив кто.

После поклонов я зашёл к Маргарите Ивановне похвалить постановку — искренне, у неё дети держали паузы лучше половины моих киномехаников из той жизни, и я ей это сказал, переведя на местный язык. Маргарита Ивановна расцвела и спросила, чем может быть полезна такому понимающему молодому человеку.

Через двадцать минут я выносил из радиорубки ДК списанную колонку — фанерный ящик размером с тумбочку, с динамиком, пережившим три отчётных концерта и один пожар. Официально колонка не существовала с позапрошлого года. Неофициально она работала лучше новой.

Микрофон принёс Юрка — от своего «Романтика», вместе с самим «Романтиком», потому что подключаться было больше не через что.

— В долю берёшь? — спросил Юрка деловито.

— Беру. Вход бесплатный. Пожизненно.

— А рубль мой?

— Рубль твой работает. Это с него всё началось.

Юрка ушёл, чрезвычайно довольный собой, и я слышал с лестницы, как он объясняет кому-то во дворе значение слова «соучредитель».

Кассету привёз Славик — в четверг, за неделю, с видом человека, который допущен к главному.

Привёз он три, на выбор, и раскладывал их на столе красного уголка, как козыри:

— «Рокки-три». Бокс, драки, негр против белого, потом белый против белого. Верняк. «Кинг-Конг» — про обезьяну, обезьяна во! — Славик показал руками обезьяну размером с подставку Толика. — Тоже верняк. И «Терминатор» какой-то, пятая копия, барыга божился, что в Куйбышеве под него залы стоят, но я не смотрел, врать не буду.

— Беру «Терминатора».

— Ты ж его тоже не смотрел!

Смотрел, Славик. Раз сорок, в четырёх форматах, включая ремастер в собственном кинозале.

— Город его уже ушами посмотрел, — объяснил я иначе. — Пацаны у «Родины» месяц пересказывают друг другу кино про мужика, по которому в упор из пулемёта лупят, а он идёт. Они ещё не знают, как фильм называется. Я им скажу и покажу

Славик посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал — после варёнки мои странности получили у него кредит доверия.