Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 11

Первую пару я скрутил жгутом вокруг трёх камней, перетянул верёвкой и опустил в бак. Хлорки сыпанул от души, двойную дозу против прикидочной — по армейской логике: если сомневаешься в результате, увеличь заряд. Довёл до кипения, накрыл крышкой и засёк полчаса.

Через десять минут я узнал о хлоре многое.

Он пошёл из-под крышки жёлто-зелёным духом, от которого заслезились глаза и пропало желание находиться в помещении. Я распахнул окно, потом второе, потом дверь на лестницу — создал, как это называлось в армии, сквозное проветривание. Из глубин той же армейской науки всплыло: намочить полотенце, дышать через него. В мокром полотенце, в перчатках и в клубах хлорного тумана я стоял над баком, помешивая варево палкой от швабры, и понимал, что со стороны это выглядит как сцена, за которую в кино дают либо «Оскар», либо срок.

Через полчаса я выудил палкой то, что было джинсами.

Верёвка держалась. Камни держались. Ткань — нет. Она расползлась по сгибам, разлохматилась бахромой, и, когда я развернул изделие на клеёнке, передо мной легли джинсы, состоящие из дыр примерно наполовину.

Я смотрел на них долго.

Самое смешное, что я держал в руках моду двадцатых годов следующего века. Рваные джинсы, дистресс, вот это всё — в той жизни такие продавались в моём торговом центре на первом этаже, за деньги, на которые здесь можно было купить «Электронику ВМ-12». Я опередил лёгкую промышленность планеты лет на тридцать пять, и единственное, чего мне не хватало, — покупателя из две тысячи двадцатого года.

Выбросить рука не поднялась. Я повесил дыры на балконную верёвку — пусть висят, укоряют.

Пока бак остывал под новую попытку, в дверь позвонили.

На пороге стоял Толик и нюхал воздух.

— Хлоркой несёт, — сообщил он. — На весь подъезд. Ты чего, морг открыл?

— Эксперимент, Толик.

— А-а, — сказал Толик с пониманием, которого у него не было, потоптался и перешёл к делу: — Слушай, а ты клопов не травишь, часом?

— Нет.

— Жалко, — огорчился Толик. — А то у Веры Степановны из второго подъезда завелись. Она уже и в санэпидемстанцию писала, ей сказали — в порядке очереди. Она как про запах твой услышала, говорит: вот, человек травит, спроси, почём берёт.

Я оценил скорость: с начала эксперимента прошло сорок минут, а у меня уже была репутация, клиентура и очередь. Стародольский рынок услуг реагировал на любой запах предложения мгновенно — об этом стоило помнить на будущее. Но не сейчас:

— Не, не травлю.

— Ну ты подумай, — не сдался Толик. — Дело-то денежное.

Из квартиры этажом ниже, через открытую на проветривание дверь, донеслось хорошо поставленное «А потолок у меня ещё не просох!» — баба Шура держала руку на пульсе, не выходя из кухни.

Я пообещал двору, что скоро закончу, и вернулся к науке.

Вторую пару я делал на противоходе от первой: хлорки — четверть дозы, кипятить — десять минут, крутить… а вот крутить я поленился как следует. Перетянул слабо, камни положил в бак отдельно, для солидности.

Результат вышел безупречно ровным. Джинсы выцвели целиком, равномерно, без единого пятнышка — в честный блёкло-голубой цвет вещи, которую добросовестно носили лет десять и стирали каждую субботу. Ни космоса, ни мрамора, ни разводов. Просто старые джинсы, только новые.

Такое в Стародольске умели делать бесплатно, временем носки.

Я разложил на клеёнке уныние, покосился на кружево на балконе, сел и стал думать. Где-то между двумя этими крайностями лежала технология, и нащупывать её мне предстояло методом деления пополам, по паре джинсов на итерацию, при цене итерации тридцать четыре рубля.

На этом месте в замке повернулся ключ.

Мать не разуваясь прошла до середины прихожей — и остановилась.

Я попытался увидеть картину её глазами. Квартира выстужена насквозь, окна настежь, октябрь гуляет по комнатам. Пахнет хлором, мокрой тканью и палёной судьбой. На балконе висят джинсы из дыр. На столе лежат джинсы из тоски. Посреди кухни — её выварка с мутной жижей, рядом камни, палка от швабры и сын в резиновых перчатках.

Пауза стояла такая, что было слышно, как внизу у бабы Шуры работает телевизор.

Я приготовился к приёмке с разгромом. Двадцать лет ОТК набрали воздуха.

И тут случилось то, чего я не планировал, но на что, видимо, втайне рассчитывал с самого начала — иначе зачем я затеял всё это на её кухне, в её выварке, не дождавшись, пока она уедет куда-нибудь на неделю.

Мать сняла пальто. Прошла на кухню, огляделась, шагнула к балкону, сняла с веревки кружевную пару, пощупала край, посмотрела ткань на просвет, на окно.

— Концентрацию какую делал? — спросила она.

Голос был не домашний. Голос был цеховой, с интонацией «предъявите техпроцесс».

— На глаз, — честно сказал я. — Двойную от разумной.

— Оно и видно. Хлор тебе волокно съел, тут не ткань уже, тут вата. — Она отложила кружево и взяла вторую пару. Этой хватило одного взгляда. — А тут ты его недодал и не крутил. Побоялся после первой.

— Поленился.

— Ещё лучше. — Она бросила уныние поверх кружева, поддёрнула рукава и заглянула в бак. — Известь хоть процеживал? Там комки, комки тебе пятнами лягут… Не процеживал. Так. Показывай, чего ты вообще добиться хочешь.

Я оторопел ровно на секунду. Потом достал из ящика фотографию — переснятую из югославского журнала, с запасов моего фотопромысла: певец в джинсах правильной варки, все разводы как на срезе мрамора.

Мать изучила снимок так, как изучала образцы на комбинате, — без восторга, по существу.

— Понятно, — сказала она. — Неравномерное отбеливание по складкам. Это не кипятить надо, кипяток тебе всё сравняет или сожрёт. Это надо горячий раствор, градусов восемьдесят, и держать, а не варить. Скрутка тугая, узлами, где узел — там тёмное останется. Камни твои речные убери, они грязь дают и ржу, возьми… — она подумала, — банки стеклянные возьми, маленькие, майонезные. И резина нужна, стянуть. Верёвка расползается, вон у тебя всё поплыло.

— Резинки от бигудей подойдут?

— Подойдут, — сказала мать и осеклась, сообразив, чьи бигуди пойдут в производство. Махнула рукой: — Бери.

Дальше она гоняла меня по кухне, как молодого лаборанта: процедить, замерить, замочить предварительно — «сухая ткань тебе рывком возьмётся, пятна будут грязные», — скрутить, стянуть, держать по часам. На фразе «а гасить чем собрался?» я поплыл.

— Что гасить?

— Хлор, — терпеливо ответила мать. — В волокне. Ты его водой не выполощешь, он тебе ткань доедать будет уже на человеке. Через месяц твоя красота по швам поедет — и покупатель её тебе принесёт обратно. Вместе со старшим братом принесёт. Уксусом полоскать надо, слабым раствором, потом водой.

Вот это была школа. Про уксус не знал ни я, ни, подозреваю, половина будущих цеховиков страны — их варёнка и расползалась через месяц, и никого это не волновало, потому что торговали с рук и разбегались. А моя мать думала о том, как вещь будет жить у покупателя. Двадцать лет ОТК: качество — это не то, что сдал, а то, что не вернули.

— Мам, — спросил я. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю, — отрезала она. — Не даю тебе сжечь третью пару. Крути давай. Узлами, я сказала, а не бантиком.

Третью пару мы делали вдвоём и по науке, и она почти получилась.

Разводы легли — настоящие, мраморные, с тёмными изломами по скрутке. Но по левой штанине расплылись два рыжих пятна: камни я убрал, а вот бак после первых опытов отмыл, как выяснилось, недостаточно, и осадок со дна свой след оставил.

Мать вертела штаны под лампой долго. Я ждал.

— Второй сорт, — вынесла она. — Рисунок есть, пятна есть. Продавать такое — себя не уважать.

— А если сказать, что так задумано?

— Андрей.

— Понял.

Вторым сортом, впрочем, пара не пропала: я примерил — село как надо, а пятна на левой штанине смотрелись почти концептуально. Так у меня появились первые в этой жизни собственные варёные джинсы, и это было по-своему честно: сапожник начал с себя.