Останься в моей памяти (СИ) - Султан Лия - Страница 10

— Умом я это понимаю. Но как мне жить? Весь этот бред про «смириться» не работает. Как будто Бог меня наказывает за прошлое, заставив забыть всё плохое, что я сделал.

— Я человек не сильно верующий, но то, что с вами происходит, вполне можно объяснить научно, и мы с вами это уже обсуждали. Ваша амнезия связана с повреждением или дисфункцией структур, ответственных за обработку и хранение информации в мозге, включая гиппокамп, части лимбической системы и некоторые области коры головного мозга. Видите, все взаимосвязано, — он демонстративно соединяет пальцы в замок, — и всему есть логическое объяснение.

— Почему именно последние семь лет?

Врач хмыкнул, вздохнул и задумался.

— Да, пожалуй, это то, что я не могу объяснить. В моей практике были случаи, когда люди не помнили моменты до травмы или последние месяцы, год, два. Были и такие пациенты, которым пришлось учиться заново кушать, ходить и так далее. Вы знаете, есть один медицинский случай, — он снова поправил очки. — В Канаде 29-летняя женщина пережила остановку сердца, и несколько минут кислород не поступал в мозг. Двадцать один день пролежала в коме, а когда очнулась, то думала, что ей пятнадцать. А у неё ведь тоже было трое маленьких детей, которых она не узнавала. Поэтому ваш случай не уникальный, но не менее интересный.

— Память может вернуться? — спрашиваю я, цепляясь за этот вопрос, как за край пропасти.

Доктор не отвечает сразу, что, конечно, меня пугает.

— Частично — возможно, — объясняет он наконец. — Фрагментами. Образами. Иногда через сны, запахи, знакомые места. Но я обязан быть с вами честным: полностью восстановить последние семь лет, скорее всего, не получится.

— То есть я… — мне катастрофически не хватает воздуха. — Я так и останусь без этой жизни?

— Вы будете жить дальше. Но без иллюзий, что всё можно вернуть назад. Ваша задача сейчас — не вытаскивать память силой.

— А если я буду стараться?

— Давление может ухудшить состояние. Вызывать тревогу, агрессию, депрессию. Мозгу нужна безопасность.

Безопасность. А как чувствовать себя в безопасности, когда ты не знаешь, кто ты?

— Что мне делать? — спрашиваю я в отчаянии.

— Восстанавливаться постепенно. Неврологическая реабилитация, работа с нейропсихологом, никакого давления со стороны близких, знакомство с вашей текущей жизнью поэтапно. И время. Много времени.

Я киваю. Потому что больше ничего не остаётся.

— И ещё, Хасан, — добавляет Даниил Владимирович. — Очень важно принять: даже если память не вернётся, вы можете выстроить отношения заново. С сыном, с женой, с близкими. С самим собой.

С собой… это самое сложное.

Глава 10.1

После ухода доктора я уставился в потолок, чувствуя, как невидимые, сильные ладони снова сжимают виски. Закрыв глаза, пытаюсь силой воли пробить эту непроходимую стену.

Вспомни хотя бы что-нибудь.

Темнота под веками заколебалась. Появились обрывочные вспышки, как при плохом приёме сигнала.

Зимний вечер. За окном темнота и редкие вспышки фейерверков. В гостиной пахнет мандаринами, хвоей и свежим пирогом с яблоками и корицей, который готовила Айла. Ещё я слышу громкую, весёлую музыку и смех своих девочек.

Я напрягся, цепляясь за этот образ.

Алия. Маленькая, лет десяти. Не в мрачной чёрной одежде, а в каком-то блестящем розовом платьице. Она отплясывает посередине комнаты, размахивая маминым шарфиком и кривляясь, а Медина, приехавшая домой на каникулы, снимает её на телефон и смеётся. Руфина, моя умница, сидит рядом на диване, что-то живо обсуждает со мной. Она говорит: «Пап, я точно решила. Юридический. Как ты». И в её глазах — гордость и ожидание одобрения.

Новый год. Проводы 2018-го, встреча 2019-го. Это было на самом деле.

А где же в этих воспоминаниях Айла?

Я встаю с дивана, прохожу на кухню. Она стоит у плиты, помешивая соус в сотейнике. На ней домашний фартук, волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Я молча подхожу сзади, обнимаю её за талию, припадаю губами к шее. Она слегка вздрагивает, но не отстраняется. На секунду замирает, потом её рука ложится поверх моей.

Тепло. Тихо. Аромат её духов, смешанный с запахом еды. И чувство, что ещё можно всё решить, что ничего не потеряно.

Воспоминание такое яркиое и реальное, что я забыл как дышать. В нём не было ссор и недопонимания, о которых рассказывала Айла. Хотя, судя по времени, мы уже тогда отдалялись. Может, пытались всё-таки спасти нас?

Где в этом идеальном воспоминании — трещины? Я их не видел. Может, мозг, как лукавый редактор, вырезал всё плохое, оставив только открытку, по которой теперь я тоскую?

Дверь в палату открылась, прервав мои болезненные мысли. Я повернул голову и замер.

В дверях стоит маленький мальчик в ярко-голубой футболке со Спайдерменом, джинсах и кроссовках. Его большие, тёмные глаза, точь-в-точь мои в детстве, широко распахнуты от волнения.

— Папа! — звонко кричит он и, не раздумывая, бросается к кровати.

Моё сердце от неожиданности колотится быстрее. Я сразу понимаю, что это и есть мой сын.

Он подбежал вплотную, уцепился маленькими ладонями за металлический поручень кровати и задрал голову, разглядывая меня с неподдельным, жадным интересом.

— Папа! А ты в порядке? Мама сказала, ты больной, но уже почти здоровый!

За ним неспешно входит Сауле. Моя… жена. На её лице привычная, осторожная улыбка, но глаза смотрят на меня с немым вопросом и усталой грустью. К ней у меня был целый клубок чувств, в котором было трудно распутать нити. Жалость — потому что я обрёк её на эту ситуацию, чувство вины и та самая «тихая ненависть». Не к ней. К тому, что она олицетворяла. К тому выбору, который сделал другой Хасан — тот, чьи воспоминания я потерял.

Я опускаю голову, чтобы лучше видеть сына. Он действительно красив. Черты лица — мои. Взгляд — живой, умный, полный доверия. Он радуется мне просто потому, что я — его отец. В его мире ещё нет сложностей, обид, семи лет молчания.

— Омар, мы же договаривались, осторожней! — предупреждает его Сауле.

— Привет, Омар, — выдавливаю я.

— Тебе больно? — серьёзно спрашивает он, нахмурив бровки.

— Немного.

— Я тебе принёс, — он шарит рукой в кармане куртки и вытаскивает конфету. — Держи.

Я протягиваю руку, и он кладёт мне на ладонь карамельку. Моя кисть, взрослая, с проступающими венами, выглядит гигантской рядом с его маленькими пальцами.

— Спасибо, — шепчу я, превозмогая душевную боль, потому что я смотрю на этого мальчика, вижу его открытое сердце и… ничего не чувствую. Ни той умиротворяющей нежности, что нахлынула при воспоминании о дочерях, ни отцовского инстинкта. Есть лишь пустота и осознание чудовищной несправедливости по отношению к нему. Он меня любит, а я его не знаю.

— Омар, папе нельзя сейчас конфеты, — мягко говорит Сауле, подходя ближе. — Здравствуй, Хасан. Как самочувствие?

— Нормально, — бурчу я, отводя взгляд от её глаз.

— Доктор говорил, что тебе нужен покой. Мы ненадолго. Омар очень просился.

— Папа, а когда ты домой? — не унимается мальчик, карабкаясь уже на край кровати. — Мы с тобой динозавров не достроили из Лего!

Лего. Динозавры. Ещё один обломок чужой жизни, в которой я был отцом, который играет с сыном. Я ничего об этом не помню, а он — да.

— Скоро, сынок, — автоматически отвечаю, используя штамп, за которым не было ничего.

Сауле смотрит на меня, и в её взгляде что-то загорается. Вероятно, она надеется, что я вспомню или уже вспоминаю. Омар рассказывает ещё что-то об игрушках, о том, как мы ездили в горы и я катал его на лошади. От потока информации начинает болеть голова. Сауле это видит и говорит сыну:

— Омар, давай папа отдохнёт. Мы завтра снова придём.

— Но я хочу сейчас! — заныл мальчик, и его нижняя губа задрожала.

— Омар, пожалуйста, пойдём домой, — настаивает Сауле, интонационно расставляя нужные акценты.

Он послушно, но неохотно сползает с кровати.