Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 48

А раненый, у которого загноится шов, в эту арифметику не входит. Он проходит по другому ведомству.

Красивая схема, ничего не скажешь. Даже завидно, до чего просто. Одно утешение: на этот раз к бочкам привязана леска, и за удочкой сидит Ракитин.

На следующий день с почтой пришло письмо. Плотный конверт, знакомый мелкий почерк. Старший врач сводного госпиталя Петр Аркадьевич Гвоздев интересовался моим здоровьем и делами.

Писал Гвоздев о вещах сугубо медицинских. Спрашивал, договорился ли я с уважаемым Матвеем Кузьмичом насчет опытов, о которых мы условились. Одобрил ли программу господин заведующий. И готова ли партия лекарственного сырья, потому что интерес к ней в Харбине большой и откладывать нежелательно.

Перевод не требовался. Согласен ли Стрижак. Согласен ли Лихарев. Готов ли спирт.

Я ответил тем же языком. Опыты одобрены, Матвей Кузьмич согласен и полон рвения, сырья заготовлено двести литров, при надобности сделаю еще. Запечатал, отдал вестовому. Тот сунул конверт в сумку и уехал.

Новое письмо мне было короче и почти без маскировки. Гвоздев извещал, что консультация состоится сегодня в полночь, и описывал место. Брошенная фанза у сухой протоки, версты три к северу от старой кумирни, стоит на отшибе, одна, не ошибетесь. «Со мною будет человек, через которого станем действовать. Возьмите вашего сотрудника и образец сырья».

Лихарев прочитал, вернул листок.

— Началось, — сказал он. — Ну, с богом. Казаков возьми, двоих-троих. И это… Повнимательнее. А то может приедете, а там мертвый Ракитин и хунхузы вас ждут.

Выехали в одиннадцатом часу. Стрижак, я и двое казаков с Гончаром. Бутыль спирта лежала у меня в переметной суме, заткнутая и обвязанная тряпкой, чтобы не билась. Ночь стояла морозная, ясная, копыта стучали по промерзшей дороге громче, чем хотелось бы.

Фанзу нашли сразу. Черная коробка с провалившимся углом крыши, вокруг пустырь да камыш сухой протоки. У стены стояли две лошади.

Не доезжая, остановились. Гончар выслал двоих обойти фанзу кругом, подождал их условного свиста и только потом кивнул: чисто. Сам он с казаками остался в сотне шагов, растворился с ними в темноте. Мы со Стрижаком подъехали вдвоем.

Ракитин встретил нас в дверях. В полушубке без погон он сходил бы за подрядчика средней руки, если бы не выправка.

— Точны, господа. Люблю. Проходите.

Внутри на глиняном кане горел свечной огарок, прилепленный к черепку. У дальней стены, в тени, стоял второй человек. Лет сорока пяти, аккуратная бородка, добротная чуйка, картуз в руках. Похож на мелкого купца или приказчика при хорошем деле. Глаза цепкие, настороженные, и смотрели они на нас без всякой радости. Держался он как человек, которого сюда привели за шиворот. Скорее всего, так оно и было. Ракитин таких не уговаривает, а прижимает.

— Знакомьтесь, господа. Для нашего дела он Семен Ильич. Человек в интендантских кругах свой, торговый, ему верят. — Ракитин повел рукой в нашу сторону. — Доктор, Вадим Александрович. Матвей Стрижак, подъесаул, который будет продавать.

Семен Ильич поклонился одним подбородком и промолчал.

— Теперь по делу. — Ракитин сел на край кана. — Семен Ильич скажет покупателю, что давно понемногу берет спирт у знакомого казака из отряда. Брал тихо, для своей торговли, а теперь, так и быть, за долю сведет напрямую. Жадному человеку такое понятно и подозрений не вызывает: кто же отдает золотую жилу даром. Дальше торгуется и продает уже подъесаул. Сможешь?

— Запросто, ваше высокоблагородие. — Стрижак ухмыльнулся в бороду. — Торговаться умею, стрелять умею, врать умею. Все умею! Казак я или кто!

— Врать не увлекайся. Лучшая ложь короткая. Легенда простая: спирт докторский, ты берешь его для своих целей, осведомителей подкормить заместо денег. Подробностей сильно не выдумывай, на них и горят. Спросят, откуда столько, отвечай, что не их ума дело. Наглость в таком разговоре убедительнее любых объяснений.

— А цену какую просить?

— Хорошую. — Ракитин впервые за вечер усмехнулся. — Дешевый товар их спугнет вернее дорогого. Дешево отдают краденое, когда боятся. А ты не боишься, ты хозяин положения. Запрашивай смело, уступай со скрипом. Семен Ильич подскажет, где у них потолок.

Семен Ильич сдержанно кивнул.

— Ну, все ясно, — подытожил Ракитин. — Образец привезли?

Я достал бутыль. Семен Ильич ожил впервые за весь разговор. Он вынул пробку, понюхал горлышко. Наклонил бутыль, смочил палец, тронул языком. Подержал. Сплюнул в сторону.

— Хорош, — сказал он. Голос оказался тусклый, без выражения. — Почти чистый. Такой возьмут и еще попросят.

— Возьмут, — согласился Ракитин. — Дальше так. Ни доктора, ни, боже сохрани, командира на сделках быть не должно. Продает казак, ворует казак, все грехи на казаке. Вам, Вадим Александрович, отдельная просьба: сидите в лазарете и лечите. Ваша роль сыграна, дальше наша работа. Письмом извещу, когда выставлять товар.

— Понял. Не лезу.

— Вот и славно. Да, чуть не забыл. — Он понизил голос, хотя чужих тут не было. — По вашей засаде я справки навел. Не хунхузы. Двое из шестерых опознаны, оба терлись при харбинских скупщиках. Сидели наверняка по наводке, вопрос только, по чьей. Выясняю. Так что уговор прежний: в одиночку ни шагу.

Разъезжались по очереди, с промежутками. Семен Ильич сел в седло так, как садится человек, который предпочел бы никогда сюда не приезжать.

Новое письмо пришло через два дня и про делу там было совсем коротко. «Нынче ночью, там же. Товар весь».

К вечеру во дворе снаряжали телегу. Четыре бочки уложили, переложили гаоляновой соломой, укрыли брезентом. Стрижак взял двоих своих пластунов, из тех, что плавали за головой японского командира. Оба молчаливые, тертые, с лицами, по которым ничего не прочтешь. Он оглядел их и выдал инструкцию.

— Вы двое молчите. Что бы ни было, рта не раскрывать. Спросят, мычите что-нибудь. Говорить буду я. Ваше дело бочки ворочать и рожи делать разбойничьи. С этим, гляжу, справитесь.

Казаки ухмыльнулись. Телега скрипнула и утянулась в темноту, за ней шагом ушли верховые. Мне осталось то, что я умею хуже всего. Ждать.

Чтобы не сидеть без дела, я пошел в лазарет и устроил ночной обход, хотя очередь была не моя. Тифозные спали, температура у выздоравливающих держалась нормальная, Кузьма Лукич дремал в углу вполглаза, как старый кот. Придраться было не к чему, и это раздражало. Когда руки заняты, голова спокойна. А тут думаешь, что что может пойти не так, и находишь вариантов больше, чем хотелось бы. Стрижака могут проверять. Он может сказать что-то не так. Могут просто пырнуть ножом и забрать бочки даром.

Я перебрал все это раза три по кругу и заставил себя успокоиться. Повлиять уже все равно ни на что не сможешь.

У брошенной фанзы горел фонарь, прикрученный до самого малого огня. Телега стояла у стены, лошади дремали. Стрижак сидел на передке, грыз соломину и всем видом изображал человека, которому скучно и который приехал не по доброй воле, а за деньгами.

Покупатели опоздали на четверть часа. Сначала из темноты вынырнул одинокий верховой, объехал фанзу по широкому кругу, заглянул за угол, и только после этого свистнул своим. Осторожная публика. Подвода и трое верхом. Впереди Семен Ильич, за ним двое. Старший из двоих был толстый, в хорошей шубе, с сытым и недоверчивым лицом. Третий, возчик он или охрана, держался позади, и под полой у него угадывался обрез.

— Вот, — сказал Семен Ильич, кивая на телегу. — Матвей Кузьмич. Я говорил. Знакомы давно, человек надежный, я у него беру не первый месяц. Худого слова не скажу.

— Здорово живете, — лениво отозвался Стрижак. — Смотреть будете?

Толстый подошел, откинул брезент. Пробку у крайней бочки отбили, он зачерпнул жестяной кружкой, понюхал, посмотрел при свете фонаря. Потом плеснул на доску и поднес спичку. Огонь взялся сразу, синий, чистый, без желтизны.