Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 37

Аппарат Боброва работал как насос на пожаре. Тридцать самых тяжелых мы с фельдшерами «отпаивали», вводя под кожу литры теплого солевого раствора.

Камфора и кофеин. Исколоты подчистую, все запасы. Десятка четыре сердец дотянули до конца болезни только потому, что их сутками подстегивали иглой. Тифозный токсин бьет по сердечной мышце прицельно, и если мышцу не поддержать, то все плохо.

Пневмония. Лежачий тифозный отхаркивать не может, легкие у него застаиваются, как вода в канаве. Поэтому всех лежачих переворачивали и отхлопывали по спинам, по расписанию, как вахту. Горячие камни к ногам, холод на голову, обтирания при жаре за сорок. Скучная, черная работа, на которой все и держится.

А тем, у кого пневмония все же началась, шел пенициллин. Желтый процеженный бульон. Девять застойных пневмоний, девять почти верных покойников при таком истощении. Выжили все. Плесень из моих банок душила пневмококка так, как ничто другое.

И хирургия. Трижды за эпидемию пришлось вскрывать животы. Дважды по прободению, как у Савельева. Сальниковая заплата, промывка, пенициллиновые салфетки в брюшную полость. Оба живы. Савельев уже ходит вдоль нар, держась за стенку, тощий, как жердь, но живой и злой, потому что хочет есть. Третий живот я вскрывал по кровотечению, и о нем разговор отдельный. Эту схватку я проиграл.

В графе умерших стояли две фамилии.

Двое из ста восьми. Меньше двух процентов. А я знал, сколько брюшной тиф берет сейчас по Маньчжурии. Двадцать процентов. По этой арифметике из моих больных должны были умереть человек двадцать. Умерли двое, и обоих я помнил по минутам.

Первый, резервист лет сорока пяти, из запасных. Тифозный миокардит. Токсин выел сердечную мышцу изнутри, и камфора под конец уже не находила, что подстегивать. Сердце остановилось во сне, тихо, между двумя обходами. Утром его нашли холодным.

Второй, молодой, из той же третьей роты. Кишечное кровотечение. Язва разъела крупный сосуд в стенке кишки, и кровь пошла внутрь, в просвет. Беда в том, что первый признак такого кровотечения, черный стул, у моих больных смазан углем. Уголь красит все черным. Я предупреждал, но этого не хватило. Фельдшер заметил неладное по бледности, когда солдат уже был совсем белый. Я добежал за две минуты, вскрыл живот на столе, но там стояла кровь, и давления уже не было. Он истек внутрь себя раньше, чем я нашел сосуд.

Этих двоих я буду помнить долго. Но арифметику никто не отменял. Должны были уйти двадцать. Ушли двое. Восемнадцать человек ходят сейчас по лагерю, хлебают слизистый отвар и ругают меня за то, что не даю нормально поесть. Пусть ругают.

Полог откинулся, и вошел Лихарев. Пригнулся под накатом, сел на ящик напротив, стянул фуражку. За эти полтора месяца он похудел. Серое лицо стало еще серее, седой щетины прибавилось.

— Ну, доктор. Что у тебя на сегодня.

— Хвастаться особо нечем, Антон Власьевич, но отчитаться есть чем. Эпидемия остановлена. Новых случаев две недели нет. Больные идут на поправку, последний тяжелый кризис миновал.

— Стало быть, конец.

— Стало быть, конец. С оговорками.

— Вот с оговорок и начинай. — Он вытянул ноги. — Мне люди нужны, Вадим Александрович. Третья рота у тебя взаперти второй месяц, штаб запрашивает списки строевых. Снимай уже свои рогатки, а?

— Сниму через три недели, не раньше. А насчет третьей роты скажу сразу, чтобы потом не было разговора. В строй она не годна. И через три недели не будет.

— Это как понимать? Люди-то выздоровели, хоть и еще слабенькие. Потихоньку пусть бы что-то делали.

— Выздоровели. Но слабенькие — не то слово. Скелеты, обтянутые кожей. Тиф сжег им все. Мышцы, жир, сердце потрепал. Такой солдат версту с винтовкой не пройдет, свалится на полдороге. Восстанавливаться им два месяца, лучше три. Усиленный стол, покой, потом работа вполсилы. Тогда к весне получите роту обратно, живую и злую.

Лихарев потер лицо ладонью.

— Два месяца. И как я это штабу доложу?

— Как есть. Рота перенесла эпидемию брюшного тифа и находится на восстановлении. Любой врач подпишет.

— Любой не любой… Ладно. — Он махнул рукой. — Благо японец притих, больших дел нет. Постреливаем друг в друга через реку. Перезимуем. А карантин, значит, еще три недели?

— Три недели. И одно останется навсегда, Антон Власьевич, это уже не карантин, это закон. Воду кипятить и руки мыть перед едой. До конца войны. Отмените, и через месяц начнем все сначала.

— Да кто ж отменит. — Лихарев поднялся, нахлобучил фуражку. — Я после этой твоей эпидемии сам сырую воду видеть не могу. Снится она мне, вода эта. — У полога он обернулся. — А за роту спасибо, доктор. Я похоронных писем настроился писать десятками. Двумя обошлось.

И вышел, не дожидаясь ответа.

А я остался с самой каверзной частью всей этой истории. С едой.

Со стороны кажется, что раз температура спала, дело сделано. Корми человека да радуйся. На деле у брюшного тифа именно тут припасена последняя подлость. Выздоравливающий тифозный это человек, у которого в тонкой кишке сидят глубокие язвы, только-только начавшие затягиваться. Язва покрывается тонкой корочкой, струпом, а стенка кишки под ней истончена до папиросной бумаги. Дальше два сценария, оба плохие. Либо грубый комок пищи проходит по кишке и сдирает струп, как наждаком. Под ним сосуд, и начинается кровотечение внутрь. Либо еда дает брожение, кишку раздувает газами, истонченная стенка натягивается и лопается. Перитонит и все лечение в никуда.

Проще говоря, в эти недели ложка убивает вернее пули. Разреши я выздоравливающим есть из общего котла, и половину спасенных пришлось бы хоронить через несколько дней после того, как у них спала температура. Причем в муках.

Общий котел это что? Это солдатская пайка, и вся она для тифозного чистый яд. Черный хлеб и сухари из него — враг номер один. Грубые крошки дерут кишку, а рожь бродит и пучит. Щи из кислой капусты. Кислота разъедает заживающее, капуста дает газы, и они рвут истонченную стенку. Перловка, гречка, пшено. Грубое зерно не переваривается до конца и скребет по язвам. Солонина. Жесткое волокно, которое струп сдерет гарантированно. То есть буквально все, что стоит в солдатской раскладке, под запретом.

Поэтому у меня с первых недель работал отдельный котел, госпитальный. Меню в нем короткое, невкусное, зато никого не убивает. Слизистые отвары, главное блюдо. Овес или рис разваривают часами и процеживают, остается одна густая слизь, без единого зерна. Эта слизь обволакивает кишку изнутри и прикрывает язвы, как повязкой. Дальше бульон из свежего мяса, не из солонины, процеженный через марлю дважды, чтобы ни волокна. И яйца всмятку, легкий белок, лучше которого для такого больного ничего не придумано. С яйцами выручали казаки. Стрижак разослал своих по окрестным фанзам, и они скупали яйца у китайцев по всей округе корзинами. Китайцы быстро смекнули, что к чему, и подняли цену вдвое. Торговля есть торговля, платим. Реквизировать не стали.

У котла с утра до ночи стоял часовым Кузьма Лукич или кто-то из фельдшеров. Выздоравливающий тифозный голоден зверски, организм требует восполнить потраченное, и требует сейчас же. Уследить за сотней голодных мужиков труднее, чем за складом со спиртом. Одного мы поймали, когда земляк из второй роты перекинул ему через оцепление сухарь. Сухарь я отобрал лично и тут же, при всех, объяснил, что этим гостинцем земляк едва не убил его вернее японца. Не уверен, что поверили оба. Но сухари через оцепление летать перестали.

Тот, кто из второй роты, после этого имел непродолжительную, но яркую беседу с тремя унтерами. Судя по синякам на роже, она ему запомнится надолго.

На полный солдатский стол этих людей можно будет переводить месяца через три. Постепенно, по шагу. Сначала протертые каши, потом белый хлеб, если добуду, и только потом остальное. Скучно, долго, зато все останутся живы.

А потом приехала комиссия.

Известие о ней Лихарев получил накануне. Едет врачебная комиссия из армейского санитарного управления, принять и оказать содействие. Что за содействие — в бумаге ни слова, и это мне сразу не понравилось. Хотя проверка после эпидемии дело обычное.