Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 33

Первым делом вода. Пить многие уже не могли, лежали без памяти или в бреду, и все, что вливали с ложки, выливалось мимо. А жидкость из них уходила ведрами, с потом и поносом. Человек высыхал на глазах, щеки западали, кожа собиралась складкой и не расправлялась. Еще день-два такого, и сердце встанет от одной густоты крови.

В моем имуществе лежал аппарат Боброва. Стеклянная банка с горлом, пробка, две трубки, груша. Штука простая, а сейчас дороже золота. Соляной раствор был таков: чайная ложка соли без верха на бутылку кипяченой воды, процедить через прокипяченную марлю, остудить до тепла тела. Иглу, самую толстую, под кожу бедра, снаружи, где кожа рыхлая. И качать грушей потихоньку, пока под кожей не встанет тугая подушка размером с ладонь.

Выглядело это жутко. Бедро вздувалось буграми, санитары первое время от ужаса отводили глаза. Зато подушка эта за час-другой рассасывалась без следа, вода уходила в ткани, оттуда в кровь. Прямо в вену было бы лучше и быстрее, но в вену тут лить не из чего и нечем, стерильности такой мне не сделать. А под кожу можно. Кожа стерпит, ткани всосут.

— Это как поливать огород, — объяснял я фельдшерам. — В корень воды не нальешь, так лей в землю рядом. Дойдет.

Кузьма Лукич освоил вливания за день и делал их уже без меня, по списку. Самым тяжелым по бутылке утром и вечером, остальным по одной в сутки.

Дальше сердце. Тифозный токсин бьет по сосудам и по сердечной мышце подло и упорно, день за днем. Давление ползет вниз, пульс становится нитяным, и в один непрекрасный час насос просто останавливается. Средств у меня два, камфора и кофеин, оба в ампулах, оба таяли со страшной скоростью. Колоть их я велел не когда больному поплохело, а строго по часам. Камфора под кожу четыре раза в сутки, кофеин дважды, самым тяжелым чаще. Не ждать обвала, а подпирать стену заблаговременно.

Фельдшеры сперва не понимали. Как же так, больной лежит тихо, не жалуется, а мы его колем.

— Вот когда пожалуется, колоть будет поздно, — сказал я. — При тифе сердце не кричит. Оно молчит, молчит, а после просто останавливается. Наше дело не давать ему до этого дойти.

Часы для этого повесили прямо в землянке, на столбе. Дежурный санитар обязан был глядеть на них и отмечать мелом на доске, кому что вколото и когда. Грамотных среди санитаров нашлось трое, их и поставили на записи.

Потом руки и ноги. Вот тут началось то, за что меня в любом ученом собрании этого времени освистали бы всем залом.

Побить бы не побили, но только потому, что у меня хороший хук слева.

У двоих самых тяжелых начали синеть пальцы на ногах. Сначала синеть, потом чернеть, у одного на большом пальце кожа пошла багровыми пятнами. Токсин душит мелкие сосуды, кровь до окраин тела не доходит, и пальцы отмирают при живом хозяине. Дальше гангрена и ампутация, если больной вообще до нее доживет.

А жар при этом за сорок. Сорок и три у одного, сорок и пять у другого. Такой жар сам по себе потихоньку убивает, мозг сваривается. Сбивать обязательно. Но если обложить человека холодом целиком, сосуды сожмутся везде.

Потому я приказал делать так. Холод только туда, где под кожей идут большие сосуды и где лежит мозг. Мокрое полотно на голову, холодные компрессы на шею по бокам и в район паха. Кровь, пробегая под холодом, остывает и несет прохладу внутрь, к сердцевине тела. А руки и ноги в это же самое время греть. Бутылки с горячей водой к стопам, нагретые в костре камни, обернутые тряпками, вдоль голеней, кисти укутать. Тепло раскрывает сосуды, кровь идет в пальцы, пальцы живут.

Со стороны это выглядело чистым безумием. Человек горит в жару, а ему к ногам кладут горячие камни. Санитары крестились. Кузьма Лукич выслушал меня, пожевал губами и спросил только одно:

— А не сварим, ваше благородие? Жар и так адский.

— Не сварим. Стопы у него ледяные, потрогай сам. Жар сидит внутри, в брюхе и в голове, там его и гасим. А окраины стынут, их греем. Тело не печка, оно не одной температуры сплошь.

Он потрогал. Стопы у больного и вправду были как у покойника. Больше Кузьма Лукич вопросов не задавал, а санитарам объяснял после по-своему, коротко: голове холод, ногам печку, доктор знает. У обоих чернота на пальцах остановилась через двое суток, а у одного помаленьку начала сходить. Ампутировать пока никого не пришлось. Пока.

И последнее, самое нудное и самое, может быть, важное. Тяжелый тифозный лежит пластом, без движения, неделями. Так называемый тифозный статус: не человек, а бревно с температурой. Бормочет, глядит в потолок, под себя ходит. И в этом лежании прячется убийца, о котором тут никто толком не думает. Легкие. У лежачего мокрота стекает в нижние отделы и стоит болотом, и там разводится воспаление. Застойная пневмония. Тиф человек, глядишь, и переборол бы, а пневмония добьет его на четвертой неделе, у самого выхода.

Средство от этого — не лекарство, а руки санитаров.

Я ввел железное правило и вписал его мелом на ту же доску, первым номером. Каждые два часа всех лежачих переворачивать. С правого бока на спину, со спины на левый, и так по кругу, днем и ночью, без пропусков. И при каждом перевороте простукивать спину ладонями, сложенными лодочкой. Снизу вверх, от поясницы к лопаткам, минуты по две. Мокрота от этого отлипает и идет наружу, больной кашляет, и это тот случай, когда кашель радует.

Санитары взвыли. Столько тел, каждое перевернуть, каждое отхлопать, и так двенадцать раз в сутки. Работа тупая, тяжелая, спины у самих санитаров не железные.

— Ваше благородие, да что ж мы их, как тесто, месим, — не выдержал один. — Им же покой нужен, болящим.

— Покой им будет на том свете, туда мы не торопимся. Лежачий солдат тонет в собственной мокроте, понял? Медленно, тихо, без единого выстрела. А твои ладони его на берег вытаскивают. Хлопай давай.

И он хлопал. Все хлопали. Ночами из тифозных землянок неслись шлепки, кашель и ругань вполголоса.

Одну ночь я запомнил особо. Меня растолкали часа в три: Гуляеву плохо, тому самому лопоухому водоносу, что натаскал роте заразы, а после слег сам. Судьба шутить умеет. Он лежал серый, губы синие, лоб в холодном поту. Пульс я поймал не сразу, а поймав, лучше бы не ловил. Нитка, сто сорок в минуту, и проваливается. Сосуды сдавали, давление уходило в пол.

Дальше руки работали сами. Камфору под кожу, следом кофеин, не дожидаясь срока по доске. Аппарат Боброва, полторы бутылки соленой воды под кожу обоих бедер сразу. Горячие камни к ногам. И ждать. Больше сейчас не сделаешь, будь ты хоть трижды лекарь. Сиди на ящике, держи пальцы на его запястье и жди, чья возьмет.

Часам к пяти нитка под пальцами стала наполняться. К рассвету Гуляев порозовел и попросил пить. Голосом слабым, как из-под земли, но тем не менее. Я вышел из землянки, сел на бревно у входа и минут пять просто дышал. Курить я не курю, а вот сейчас понял тех, кто курит.

Итог всей этой каторги пока выходил такой: больных десятки, а не умер ни один. Я боялся произносить это вслух, чтоб не сглазить, хоть в сглаз и не верю. По здешним меркам тиф без покойников это не медицина, это фокус. Кузьма Лукич поглядывал на меня с суеверным уважением, но это уважение надо было отрабатывать каждые два часа, по хлопку, по ампуле, по бутылке соленой воды.

А потом Лихарев собрал офицеров.

В командирской землянке набилось человек десять. Лихарев, Воздвиженский, Стрижак, Зубелин, Корнев с повязкой на рукаве, Сабуров с такой же, и другие. Меня позвали тоже, и не из вежливости.

Новости были дрянь. Подтверждались худшие опасения. За японской линией движение. По дороге от Инкоу идут подводы, тяжело груженные, с ящиками. Ящики армейские, понятно с чем. У деревни, что за их позициями копают, свежая земля видна даже издали. И людей стало заметно больше. Костров прибавилось чуть не вдвое.

— Подкрепление пришло и боеприпас подвозят, — подвел итог Лихарев. — Стало быть, готовят штурм. Вопросов, господа, два. Когда и что мы можем ему противопоставить.

Молчание вышло тяжелое. Что противопоставить, все и так знали. Вопрос в том, что очень невовремя большая битва. Эпидемия разрастается, скоро могут быть сотни больных.