Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 26

— Готово, — сказал я и протянул листок Лихареву.

Лихарев пробежал заявку глазами.

— Вестового пошлю сейчас же. Дойдет до города, там сдаст в санитарную часть под расписку. А дадут ли, это уж не моя забота и не твоя.

Он крикнул наружу, велел звать вестового. Тот явился быстро. Парень молодой, конопатый, Лихарев сунул ему заявку, велел беречь пуще глаза и гнать без роздыху. Через минуту простучали копыта и стихли. Одно дело сделано. Теперь предстояло второе, и потяжелее, потому что бумагу отправить просто, а вот перевернуть весь уклад в отряде посложнее будет.

— Ну, доктор, — сказал Лихарев, поднимаясь и застегивая мундир. — Пойдем людям объявлять. Ты стой рядом и молчи, покуда я не скажу. Я сперва сам, по-военному, а после уж тебя заново представлю и власть дам. Так оно ляжет спокойнее в… в неспокойные офицерские головы.

Он вышел из землянки, я за ним. У штаба Лихарев кликнул трубача и велел играть сбор командирам. Трубач набрал воздуху, и над позициями поплыл сигнал, по которому сбегается не весь отряд, а одно начальство. Офицеры и вахмистры, старшие казачьи унтера. Человек тридцать, вот они-то и разнесут волю командира по ротам.

Появились быстро, и все с одним вопросом на лице. Не приказ ли выступать, не японец ли лезет.

Лихарев вышел к ним нарочито не спеша, суровый и хмурый. Дождался тишины.

— Господа, слушать внимательно. В третьей роте выявлен брюшной тиф. Четверо уже в лежку, и это, как мне доложили, только начало. Так что вот какое дело, господа. Японца мы с вами бить помаленьку научились. А теперь нас начали жрать изнутри, и эта тварь пострашнее японца будет, потому что не в лоб идет, а исподтишка, через воду да через грязные руки. С этой минуты отряд переходит на осадное санитарное положение. Порядки вводятся новые, строгие, и спрашивать за них буду как за боевой приказ.

По рядам прошло движение. Кто-то переступил, кто-то переглянулся. Слово «тиф» на войне пугает, и очень.

— Третью роту на карантин, всю, целиком. К ним не подходить, от них ничего не принимать, в наряды, в караулы, к кухне не ставить. Пусть сидят у себя, и всем им повязку на рукав, чтоб издали видно. Копать для них отдельные нужники, старые засыпать землей и залить хлоркой не жалея. Воду сырую не пить никому! Кухням кипятить круглые сутки. У колодцев и ручьев ставлю часовых, и приказ им будет отдельный, о нем после. Перед едой всем мыть руки, всем! Еще вырыть десять землянок под больных. Дай бог, чтоб они нам не понадобились. Но рыть сегодня же.

Он перевел дух и оглядел строй. Люди стояли, переваривали.

— А теперь главное, — продолжал Лихарев, и голос у него стал еще мрачнее. — Всем этим ведает отныне лекарь наш, Вадим Александрович Дмитриев. Прошу любить и жаловать. С этой минуты он получает чрезвычайные полномочия по всей санитарной части. Что он прикажет насчет распорядка, еды, воды, нужников, мытья и прочего, то считать за мой личный приказ. Прикажет вашей роте всю ночь кипятить воду, будете кипятить и не роптать. Скажет спалить обмундирование, спалите. Скажет мыть руки десять раз на дню, будете мыть.

Он сделал паузу. Тяжелую — дальше некуда, и медленно прошелся и по строю глазами, с каждым встретившись взглядом.

— И вот что зарубите себе накрепко. Кто вздумает саботировать распоряжения лекаря, отлынивать, тянуть, делать вид, тот пойдет под трибунал. За неисполнение приказа в боевой обстановке. Я не шучу и повторять не буду. Что до нижних чинов, за глоток сырой воды пороть на месте, тут же, не докладывая мне и разбирательства не заводя. Часовой у колодца волен врезать прикладом, кто полез с флягой. Все. Вопросы?

Вопросов не было. Стрижак покрутил головой, но промолчал. Воздвиженский кивал. Ему объяснять дважды не надо. Зубелин таращился на меня, будто впервые увидел. Штатский лекарь, которому подчинили строевых офицеров, зрелище для армии небывалое, но приказ есть приказ, а Лихарева тут уважали и боялись в правильной пропорции.

— Тогда по местам, — закончил Лихарев. — Стройте роты и зачитывайте приказ по отряду. Слово в слово. Растолкуйте людям, что к чему, чтоб не бунтовали. Разойдись.

Строй рассыпался. Офицеры и фельдфебели пошли по ротам, и скоро по всем углам позиций началось построение. Роты выводили, ставили в шеренги, и ротные командиры зачитывали новый порядок. Тот самый, медицинский. Солдаты слушали, кто с недоумением, кто с угрюмой покорностью, и было по лицам видно, что половина их мало чего понимает.

Ничего. Поймут. Не через уши, так через другое место. По которому бить будут.

Санитарную команду собрали быстро. Я объяснил им, что теперь они живут отдельно, к своим не ходят. Принято это было хмуро. Но приказ, куда денешься.

Первым делом их бросили рубить гаолян, потому что без топлива вся моя затея с кипятком бессмысленная. Рубили осторожно, с оглядкой, потому что японец сидел напротив и мог начать стрелять. Работали быстро — повалили, оттащили в лощину, снова повалили. Гаоляна нужно было столько, чтоб костры под котлами не гасли сутками, а сырой он не горит, дымит и чадит. Потому тут же принялись рыть подземные канавы-сушилки. Насушить его требовалось с большим запасом, потому кипятка теперь надо было море.

Новые кипятильни будут в бочках. Ставили пустой анкерок, окованный железом, заливали водой, а под ним и вокруг раскладывали огонь, и вода в нем держалась ключом, покуда подкидывали топливо. Возле каждой бочки поставил человека следить, чтоб не сняли раньше времени, чтоб кипело полных пятнадцать минут по часам. Кипяченую сливали в отдельные баки.

С часовыми у колодцев вышло быстро. Там Стрижак расставил своих казаков, а казак человек серьезный, ему только скажи кому врезать, и он это сделает запросто. Поставили у каждого колодца и у каждого ручья по два, и приказ им прочли особо.

Отдельно я взялся за мытье рук. Просто скомандовать «мойте» ничего не даст, солдат помочит пальцы да оботрет о штаны, вот и все мытье. Значит, надо устроить так, чтоб не отвертелся. Я велел наделать рукомойников. Бак с водой наверху, снизу палочка-затычка, приподнял ее, потекла струйка, отпустил, перестала.

Само мытье я разбил на две части. Сначала очистка. Мыло и кипяченая теплая вода. Мыло смывает с кожи жир, пот и грубую грязь, и микроб остается на голой коже беззащитный. При каждом посту я поставил ответственного. Он выдает солдату кусочек мыла, маленький, чтоб не растащили, и следит, чтоб тер как следует, а не для виду. Остался после мытья огрызок мыла — выбрасывать его без жалости.

Дальше ополаскивание. Слабый раствор хлорной воды, десятая или доля процента, не крепче, чтоб кожу не слишком жег. На чистой, обезжиренной коже хлор добивает тифозную палочку за секунды, тут она уже не спрячется. Теперь руки чистые, садись есть.

Одна беда, погода. На дворе то дождь, то ниже нуля, на морозе с водой не намоешься, руки задубеют и потрескаются. Значит, оба поста пришлось загонять под крышу, в теплые тамбуры. А воду в баках держать теплой постоянно. Возни много, но иначе никто мыться не станет, а треснувшая от холода кожа сама ворота для заразы.

И последнее в этом деле, руки после мытья беречь. Кожа от хлорки сохнет, трескается, а в трещину зараза лезет с удовольствием. Потому у выхода из санитарной зоны я поставил табуреты, а на нем широкую жестяную банку с мазью. Смешал вазелин, ланолина, чего было немного, и капнул туда камфоры с ментолом. Не для пользы, а для запаха, чтоб пахло по-докторски, авторитетно.

Порядок такой. Помыл мылом, ополоснул в хлорке, вытер руки, а после ответственный за мазь ложкой кладет каждому в горсть, руки его не касаясь, и следит, чтоб втер. Мазь ложится пленкой, закрывает трещины, кожа цела. Мелочь, но важная.

К полудню отряд было не узнать. Всюду копали, рубили, таскали. Дымили костры под бочками, и над всем этим стоял ор унтеров, гонявших солдат. Похоже на муравейник, в который ткнули палкой.

А мне пора было думать о самом главном. Порядок порядком, а больных надо еще и лечить, а лечить нечем. Настоящего лекарства от тифа тут нет и не будет, придется ждать, покуда организм сам справится или не справится. Мое дело помочь ему продержаться.