Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 19

Кавалькада вытягивалась из степи длинной цепью. Впереди и по бокам ехал конвой, десятка два верховых с винтовками поперек седла. За ними тянулись повозки, всякие вперемешку. Казенные двуколки, легкие, на двух колесах, в одну или пару лошадей. Патронные, с железными ящиками. Аптекарские, с полками внутри под склянки. А между ними ползли маньчжурские арбы, огромные, неуклюжие, и это они выли на всю степь.

Арба, она русскую армию, как я понял, и вывозила на себе. Наши тыловики нанимали местных китайцев, мафу, вместе с их повозками, потому что казенная телега в здешней грязи часто вязла, а арбе все нипочем. Колеса у нее в человеческий рост, они и через камень, и через грязь перевалят. В такую махину запрягали кого попало, диковинную смесь из мулов, волов и низеньких мохнатых лошаденок. И везла она до полутора тонн. А оси мафу принципиально не смазывали. Есть у них поверье, что этот адский скрип отпугивает злых духов. Не знаю, как духов, но живого человека отпугивает точно, да еще как.

Воздвиженский быстро распоряжался своим добром. Ему привезли снаряды, ящики с черной надписью по трафарету, «Г. А. У. Огнестрельные припасы». Он их принимал, сверял по накладной.

А я пошел к аптекарской двуколке. У меня свое. Узнать, ампулы с хлороформом дошли ли целыми, не побились ли в тряске. Перевязочное. Хина, йод. И спирт. Насчет него сейчас могут начаться серьезные разбирательства.

Спирт привезли в анкерке, дубовой бочке ведер на пять, тяжелой, окованной железными обручами. Ее сгрузили с интендантской двуколки вчетвером, кряхтя. Я подошел, осмотрел. Сургучные печати на затычке были целы, оттиск четкий, казенный, не тронутый. По бумаге все как надо. Меня это не особо успокоило. Они — не гарантия. Прежде чем принимать, я должен все проверить.

Я поднес мензурку к свету. Так, все плохо, как я и ожидал. Все то же самое.

Спирт чистый должен быть прозрачен, как крокодилья слеза, а тут жидкость отдавала полузаметной мутью, и на дне мензурки, если приглядеться, оседала какая-то дрянь. Понюхал. Резкого спиртового удара, от которого слезы, не было. Тянуло каким-то самогоном.

Короче, бодяжили нагло, бесстрашно.

Я достал из кармана бумажку с кристаллами марганцовки, бросил пару штук в мензурку. В чистом спирте им окислять нечего, они бы медленно расходились фиолетовыми нитями. А тут жидкость вспыхнула лиловым на миг и тут же забурела, помутнела вся, и на дно посыпался грязный ржавый осадок. Марганец кинулся жечь все то, что нанесла речная вода.

— Опять, — сказал я вслух. — Вода с примесью спирта, а не наоборот. Этим только грязь в рану заносить.

Стоявший рядом мафу ничего не понял и на всякий случай с улыбкой закивал.

С мензуркой в руке я и пошел искать начальство обоза. С возчиками и солдатами конвоя говорить смысла нет. Люди подневольные, что велели везти, то и везут. Спрашивать надо с того, кто за груз отвечает.

Начальником обоза ставили оказался коллежский регистратор по фамилии Свербеев. Я нашел его у головной двуколки, где он расположился с некоторым даже комфортом. Мужчина был гладкий, сытый, в новенькой шинели, вовсе не по-походному чистой. Сидел на складном стуле и пил чай из стакана в подстаканнике. Тыловая крыса из палаты мер и весов.

— Ваш спирт никуда не годится, — сказал я, показывая мензурку с бурой мутью. — Наполовину вода, и вода грязная. Обеззараживать раны им нельзя. Я такой не приму.

Свербеев неспешно отхлебнул чаю. Оглядел меня сверху донизу, без всякого почтения.

— А вы кто таков будете?

— Врач отряда. Дмитриев.

— Врач. — Он поставил стакан. — Так вот что, господин врач. Груз я принял в интендантстве по описи, за печатями. Печати, извольте видеть, целы. Расписался, довез в сохранности, сдаю в сохранности. Что там у вас в склянке, я знать не знаю. Может, это вы сами чего в нее плеснули, а теперь на меня. С вас, докторов, с самих станется. Спиртику отлить да водичкой долить, все знают эту хитрость.

Да уж. Такой наглости я не ожидал. И не боится, чет возьми.

— Печати целы, а спирт разбавлен. Это как понимать?

— А никак. — Свербеев пожал плечами и снова взялся за стакан. — Мое дело маленькое. Довезти за печатью и сдать за печатью. Все прочее не ко мне. И вот что я вам еще скажу, любезный, по-дружески. Вы бы поостереглись с поставщиками ругаться. Мы люди нужные. Нынче поспорите, а завтра к вам вовсе ничего не приедет. Не понравится этот спирт, так никакого не будет. Оно вам надо?

— Значит, не примете претензию.

— Не приму. Не к чему ее принимать. Все по бумаге.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я осмотрю бочку. Всю. Раз все по бумаге, вам ведь бояться нечего.

Свербеев на секунду запнулся. Чай в стакане у него дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Смотрите что хотите, — сказал он, справившись с собой. — Бочка как бочка. Только начальству своему прежде доложитесь, а то без спросу казенное имущество ворочать не положено.

Резонно. Тут он прав. Я пошел к Лихареву. Тот выслушал и махнул рукой.

— Смотрите, доктор, коли есть охота. Только вряд ли что найдете. Хитрый тут народ.

— Попробовать надо. Найду или нет, а посмотрю.

Хитрость их я знал. По дороге сургуч и печати никто не трогает, это первое, чему учит воровская наука. Портить печать глупо, сразу спрос. Подделать ее можно, но тяжело. Поэтому берут коловорот или буравчик, тонкое сверлышко, и в незаметном месте, чаще на дне бочки или на стыке клепок под самым обручем, сверлят крохотную дырочку. Через нее цедят чистый спирт. Потом через воронку или шприцем заливают внутрь воды. А дырочку забивают махоньким деревянным колышком, чопиком, срезают его вровень с доской и затирают сверху грязью, дегтем, колесной мазью, чем придется. Печати целы, вес сходится, а спирта в бочке половина.

Найти чопик можно. Надо только знать, где искать, и не лениться.

Я велел позвать казаков. Пришли двое. С казаками как-то проще, чем с другими солдатами. Они ничего не боятся, готовы на все. Большого почтения к начальству и чинам у них нет, и сейчас это на руку. С ними я вернулся к бочке.

— Переверните-ка ее кверху дном. Осторожно.

Казаки переглянулись, но подняли, перевернули, поставили на затычку. Свербеев подошел, встал поодаль, руки за спину. Молчал, но глаза бегали. Вот и хорошо. Пусть бегают. Дай бог, скоро добегаются.

Я принес жесткую щетку и ведро воды. Принялся мыть. Долго, дюйм за дюймом, отскребывая с дубовых клепок дорожную грязь, засохший деготь, налипшую дрянь. Работа грязная, вода текла бурая. Казаки смотрели с любопытством, чего это доктор бочку намывает.

Отмыв, я стал осматривать каждую клепку и простукивать костяшкой. Водил пальцами по дереву. Старый дуб на бочке темный, почти черный от времени и спирта. И вот на дне, у самого края, где доска сходится с обручем, палец мой наткнулся на кружок. Малюсенький, меньше горошины. Дерево в нем было светлее, свежее, чем вокруг. Не потемнело еще.

Чопик. Аккуратный, срезанный вровень, затертый чем-то. Не отмой я грязь, в жизни бы не разглядел.

— А вот и он, — сказал я. — Извольте полюбоваться, господа. Дырочка, а в ней затычка. Свежая. Сюда воду и лили.

Казаки нагнулись, разглядывали. Один поковырял ногтем.

— И впрямь колышек, — удивился он. — Ишь ты, спрятали как.

Свербеев побагровел. Куда только делась его вальяжность.

— Это не я! — сказал он. — Это возчики, мафу эти косоглазые, дорогой напакостили! Или солдаты конвойные! Я почем знаю, что они там ночью у костров вытворяют! С меня какой спрос, я при описи!

— При описи, — согласился я. — Только отвечает за груз кто? Начальник обоза. То есть вы. А кто дырку сверлил, возчик или вы сами, это уж пускай другие разбираются.

Он открыл было рот, но я уже не слушал. Дело сделано, доказательство вот оно, а препираться с ним мне было недосуг.

Составить все следовало по форме, чтоб бумага имела силу. Я позвал Воздвиженского. Он в казенных армейских формулярах разбирался лучше и писал грамотно. Но перед этим сбегал к Лихареву. Тот выслушал меня, не очень оптимистично повздыхал и дал добро на все законные процедуры.