Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 16

— Человека и доставим. Только не на плоту. На плоту человек не усидит, перевернёт да потонет. Плот маленький, а пластуны у тебя вон какие лбы.

— Ну так и я про то.

— А ты не сажай его сверху. Пусти его в воду.

Лихарёв поднял бровь. Стрижак нахмурился, не сразу понимая, к чему я клоню.

— Смотри. Человек лежит в воде почти весь, по горло. Наружу торчит одна голова да руки. А держится он за такой же камышовый плот, только без мины. Плоту всего дел — придержать башку над водой да оружие. Такой груз он выдержит, ему много не надо. Со стороны это будет всё тот же клок камыша, что несёт течением. Ни лодки, ни весла, ни силуэта. Кочка и кочка.

— В воде? — Стрижак хмыкнул. — Да человек в этой воде околеет минуту. Она ледяная. Не дойдёт, судорога сведёт, и поминай как звали.

— Не околеет, если сделать так, чтоб вода его не достала. Наденем на него костюм, — продолжил я. — Из брезента, из парусины, из чехлов, чем вы пушки от дождя укрываете, всё сгодится. Костюм глухой, до шеи, с рукавами и капюшоном, с варежками, и наглухо промазанный, чтоб не пропускал ни капли. Человек внутрь под брезент нацепит всё тёплое, что найдётся. Тепло от тела никуда не денется.

Я говорил, а сам уже представлял это. Брезентовые штаны-чулки до шеи, глухие и просмолённые. Что-то среднее между рыбацкими сапогами и водолазным снаряжением, только гораздо примитивнее. Водяной костюм армейский, образца 1904 года. Можно так назвать.

Воздвиженский снял очки.

— Термос, — сказал он тихо. — Вы про термос говорите, доктор. Я слышал это слово, его немцы недавно придумали. Стеклянная колба, а снаружи защитный чехол. Так и у нас. Одежда, а снаружи непромокаемое. Верно ведь?

— Верно. Только термос этот на ногах носить придётся, и грести в нём час, если не два — три.

Лихарёв слушал, тёр щетину, молчал. Потом задумчиво сделал несколько шагов и вернулся.

— А если протечёт? — спросил он наконец. — Где-нибудь по шву. Зальётся студёной водой, ноги сведёт, и человек ко дну.

— Значит, шить надо так, чтоб не протекло. И проверить каждый костюм, прежде чем пускать. Водой окатить, залезть в реку у берега. Хорошо проверить.

— Занятно, — сказал Воздвиженский. Он уже загорелся, я видел. — Занятно и просто. А поверх лица чем прикроем? Голова-то торчит. Часовой в бинокль разглядит белое пятно.

— Лица вымажем, — ответил Стрижак. — Это дело известное. И камыш на плотик навяжем погуще, чтоб голову спрятать. Издали ничего не разберёшь. Плывёт себе куча камыша, а под ней глаза. Наган в чехол, промасленный, глухой. Снимем чехол у берега, перед самым делом. Патрон в нагане воды не особо боится. Но всё же лишний раз мочить ни к чему.

— А потом как? — спросил Зубелин.

— Просто. На берег выбрались, костюм с себя долой, тут же, в камышах. В нём по суше точно не походишь. Бросить у воды, дело сделать, вернуться, снова надеть. Лапы мягкие снизу пришить, чтоб из воды вылезти, в ил не увязнуть, и одежу эту не порвать, — ответил Стрижак. — Мне все уже понятно!

Стало опять тихо. Стрижак смотрел на меня, потом на Лихарёва, потом опять на меня.

— Мать честная, — сказал Зубелин. — Да ведь и правда. С воды нас так и так ждать не станут. А тут и вовсе не человек плывёт, а куст. Такое можно часто делать, не только чтоб того японца уконтропупить.

— Погоди радоваться, — осадил его Лихарёв. — Сперва сшить, потом проверить, а после уж скалиться будешь.

Он ещё походил, подумал. Потом махнул рукой.

— Хорошо. Попробуем. Шейте свои костюмы, доктор, раз выдумали. И вот ещё что. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Аркадий Игнатьевич, глушителей надо теперь не один, а пять. По штуке на человека, кто пойдёт. Они нам ещё не раз пригодится, не в этом деле, так в другом. Вы теперь знаете, как их клепать. Вот и давайте.

— Сделаю, — кивнул Воздвиженский. — Тут дело привычное уже. Гильзы латунные у нас есть.

На том и порешили.

К шитью приступили быстро. Место выбрали поодаль, всем видеть не надо, чем мы тут занимаемся, и работа закипела. Казаки натаскали парусины и брезентовых чехлов, тех самых, что укрывают орудия да зарядные ящики от сырости. Брезент был тяжёлый. Резали его на глаз, без всякой выкройки, не по фигуре. Не в модном магазине все-таки мы. Кроили огромные мешки-чулки, широченные, чтоб влезли поверх тёплой одежды. Снизу нашивали мягкие глухие лапы вместо ступней, чтоб можно было ступать по илистому дну и не порвать при этом брезент об коряги.

Шили в два ряда, стежок к стежку, толстыми трехгранными иглами. Хорошо, что те были. Шло тяжело. Брезент — штука очень прочная. Ругань вполголоса не прекращалась. Вместо наперстка — кожаная полоса, надетая на ладонь, с металлической бляшкой посредине. Ей упирались в ушко иглы и вдавливали её в брезент. Самые тяжелые места (где «лапа» подошвы в несколько слоев) протыкали шилом, а затем крючком протягивали нить насквозь.

Оказывается, человека зашивать не так уж и сложно, мрачно про себя шутил я. Кожа у него, к счастью, не такая прочная, как брезент.

Вслух этого не произносил. Услышат, покрутят пальцем у виска все, даже офицеры.

Но главным делом была не кройка и не шитьё. Надо запечатать швы! Тут любая микроскопическая дырка, любой непромазанный стежок мог стоить жизни. В котелках на огне растапливали адскую смесь — сало, деготь, воск. Всё это плавили вместе, помешивали, и полз такой смрад, что глаза слезились. Горячим варевом густо промазывали каждый шов, потом весь брезент целиком, изнутри и снаружи. Втирали жир до тех пор, пока брезент не начинал лосниться. Казаки морщились, отплёвывались, но терпели. Дело того стоило.

— Ну и запах, — сказал один, отворачивая нос. — Хуже, чем в дёгтярне.

— Зато сухой будешь, — буркнул Стрижак, который работал наравне со всеми. — Мажь давай, не отлынивай.

Кто-то приспособил старую малярную кисть, кто-то работал прямо ладонью, обмотанной тряпкой. Скоро руки у всех были в жиру по локоть. Зато брезент вроде выходил непромокаемый.

Я следил, чтоб промазывали на совесть, не халтурили, не оставляли сухих мест по швам.

— Брезент вас от воды бережёт, — объяснял я. — Мокрыми, дай бог, не будете. Но вода и через сухой брезент выстудит вас до костей, если под ним ничего не надето. Тепло держит не брезент, а воздух. Значит, под низ надевайте всё самое тёплое, что есть. Ватные штаны и портянок, сколько влезет, только чтоб ноге не тесно было. Вот в этом тепле и продержитесь.

Первый костюм проверять взялись тут же, не откладывая. Один казак залез в него и стоял в этом мешке, как гриб, руки в стороны. Глядел по сторонам смешно и растерянно. Его начали обливать водой — так, чтоб голову не зацепить. Вроде сухо.

Стрижак довольно оскалился.

— Сухой! — сказал он. — Ей-богу, сухой! Ты глянь, доктор, брезент ни капли не пропустил!

— Это хорошо — сказал я. — Но теперь к воде пойдём, там проверим по-настоящему. Ведро — это не залив.

Туда пошли под вечер, когда стемнело настолько, чтоб нас особо не разглядеть. Казак залез в воду по грудь, постоял несколько минут, потоптался по дну своими мягкими лапами. Вылез. Посмотрели, пощупали изнутри — сухо. И не холодно ему было. Правда, стоял всего несколько минут, а вода имеет привычку просачиваться.

— Жить можно, — повторил я. — Вот и славно.

Пока шили остальные костюмы, другая группа казаков занималась плотами. Ну тут дело было простое, привычное. Из речного камыша вязали подковой, разомкнутым кольцом плоские снопы, чтоб пловец мог просунуть голову и лечь на камыш предплечьями. Держать такому плотику надо всего ничего. Тело в воде, а плот только придерживает голову с оружием да прячет лицо. Со стороны выходил всё тот же обрывок камыша, оторвавшийся от берега и плывущий по своей надобности. Ничего живого, ничего опасного.

Оружие готовили отдельно. Воздвиженский со своими молодцами клепал глушители, все пять, точь-в-точь как первый, только теперь дело шло быстрее, руку набили. Латунные трубки, шайбы, резиновые прокладки от стерилизатора, войлок с солидолом. Наганы в отряде были. Для боя в гаоляне они гораздо удобнее винтовок. Еще лучше бы подошли какие-нибудь револьверы на манер моего, с тяжелой пулей, чтоб вблизи валило наповал, но генералы во всех армиях лучше всего готовятся к прошлым битвам. Этого, наверное, не изменить.