Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович - Страница 63

— Отдай бинокль! — все громче требовал я.

— Подожди! — отвечал Витька, продолжая сосредоточенно созерцать зрительный зал.

А действие неумолимо приближалось к финалу. Оставалась заключительная сценка, когда пионеры выходят из леса и бинокль им вроде бы уже ни к чему.

Понимая, что бинокль может уже не попасть ко мне в руки, я попытался выхватить его правой рукой из рук Богданова, но тот держал крепко. Тогда я ухватился за бинокль второй рукой и потянул на себя. Тут Аэлита, видя, что дело принимает нешуточный оборот, быстро задернула занавес…

А еще именно над Богдановым одержал я свою первую шахматную победу. Играли на скамеечке перед подъездом профессорского дома, в котором Богданов жил. Витькин ферзь застрял среди неприятельских фигур и пешек, — я вовремя заметил это и выиграл ферзя. Дальше долго шло мучительное для меня окончание партии, потому что я боялся, что зевну своего ферзя и шансы снова уравняются. Я сосредоточенно проверял себя, прежде чем сделать ход, и в конце концов выиграл. С той памятной партии я стал побеждать сверстников все чаще и чаще, но об этом расскажу чуть попозже.

Что же касается профессорских домов, то порой со щемящей грустью вспоминается, как по вечерам, особенно весной, здесь собиралась вся округа (имеется в виду младшее поколение). Кто-нибудь из местных выносил во двор патефон, и начинались танцы. Я оставался не у дел: во-первых, не умел танцевать, а во-вторых, стеснялся приглашать незнакомых девочек — знакомых же у меня здесь не было. А вот Мишка Гоголь снова оказывался на высоте: обхватив левой рукой талию какой-нибудь соседки с нацеленными в разные стороны короткими косичками, он плавно двигался с нею в ритме танго по двору, тускло освещаемому косыми лучами уличных фонарей. «Утомленное солнце грустно с морем прощалось», — меланхолично пел женский голос контральто, гулко разносясь по ушедшей во тьму округе.

А еще была связана с профессорскими домами одна страшная история — она несколько дней обсуждалась и на Ивановской, и на Дачном проезде. Говорили, что у одного из местных жителей будто бы пропала жена, а потом милиция обнаружила части ее тела в канализационном колодце и установила, что убил жену он сам. В такое трудно было поверить, настолько это не вязалось с тихой и размеренной жизнью округи. Сын предполагаемого убийцы учился в нашей школе, в одном классе со старшим братом Севы Дравича. Я видел его в эти дни в плотном окружении друзей. Он шел по Ивановской в сторону Соломенной сторожки с почерневшим лицом и осунувшийся. По тому, как сопровождали его друзья, в том числе брат Севки, видно было, что они всячески стараются поддержать его в этой жуткой ситуации. Позднее, когда о том, что творилось при Сталине, узнала вся страна, вернее, все, кто хотел узнать правду, я вспомнил ту страшную историю и засомневался в ее истинности. Вполне возможно, подумал я, вся эта история была не чем иным, как дезинформацией, намеренно распространенной госбезопасностью, чтобы оклеветать неугодного властям человека, представить его в глазах окружающих убийцей и расправиться с ним.

Такие вот разнородные воспоминания оказались связанными в моей памяти с профессорскими домами. Жил ли в этих домах кто-нибудь из профессуры академии, я не знал. Вероятнее всего все-таки, что дома получили свое название вполне обоснованно.

Кошки

Кошки оставили довольно яркий след в моей детской памяти. Потому это воспоминание правильней, может быть, было бы назвать «Кошки моего детства». Но, наверное, это звучало бы уж слишком многозначительно. А я ведь был самым обыкновенным московским мальчишкой. Но кошки действительно были для меня источниками многих незабываемых впечатлений.

Одна из них, вернее, один из них — кот по прозвищу Пушок — уже упоминался, кажется. Заходя к Генке, я чаще всего заставал Пушка развалившимся на плюшевой скатерти стола. Иногда, правда, он почивал на тюлевой накидке постели Генкиных родителей, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в пушистый хвост. У Пушка была белая грудь и белые лапы, а спина, бока и хвост расчерчены черными тигровыми полосками на сером фоне. Нежно-розовый нос и зеленые глазища должны довершить его портрет. Еще у него были довольно острые и цепкие когти, которыми он норовил вцепиться мне в руку, если я слишком настойчиво щекотал ему живот. Но Пушок — это только один представитель кошачьей породы, оставшийся в моей памяти.

Не столь благополучно складывалась жизнь у кота Васьки, жившего у нас во дворе. Одинокая хозяйка его Надежда Осиповна Осетрова работала в Тимирязевской академии, приходила домой поздно, уже затемно. Все знали, когда она возвращалась с работы, потому что во дворе тотчас раздавался ее призывный крик: «Васька, Васенька, Васька…» Она долго ходила по темному двору в поисках своего сожителя и любимца. Известные дворовые хулиганы, Юрка Писарев и Аник Красинский, однажды решили разыграть ее. Они нарочно уселись вечером на скамеечке у цветочной клумбы в центре двора, поджидая ее возвращения. Надежда Осиповна вошла в дом, убедилась, что Васька опять ускользнул в открытую форточку, и вернулась во двор со своим обычным призывным кличем. Вот тут-то мальчишки и подскочили к ней со своим якобы соболезнующим сообщением:

— А вы знаете, Ваську-то вашего собачники поймали сеткой и увезли на машине. — Но шутка оказалась слишком жестокой. Осетрова заохала, запричитала, схватилась за сердце и чуть ли не в обморочном состоянии опустилась на скамейку. Шутники растерялись и начали всячески успокаивать ее, высказывая только что пришедшие на ум предположения.

— Васька, может, еще убежит от живодеров и вернется домой, — обнадеживал один.

— Кошки ведь хорошо запоминают дорогу к дому, — вторил ему другой.

Осетрова еще продолжала всхлипывать, когда ее Васька действительно возник рядом, вероятно, протиснувшись между штакетинами ближайшего палисадника, и начал, громко мурлыча, тереться об ее ноги…

Еще была белая, с желтыми глазами, ангорская кошечка Муська у Дравичей, на втором этаже, над Осетровой, — тогда они еще жили в нашем дворе. Муська иногда важно, подняв хвост трубой, прохаживалась у подъезда под присмотром кого-нибудь из домочадцев.

У мамы всегда были кошки. В те годы у нас жила трехцветная Джанка. Имя этому коричнево-черно-белому котеночку придумал я. Оно было образовано от запомнившегося с эвакуации в Среднюю Азию слова «джан» — дорогая, любимая. Кошечка была очень красивая и умная. Ум ее очень скоро проявился в том, что, впервые выпрыгнув из форточки в палисадник, она вернулась домой через подъезд, вход в который находился на противоположной стороне дома.

— Откуда она могла узнать про подъезд? — поражался я.

Наверное, она запомнила, как ее впервые внесли в дом несколько недель назад. Она была совсем маленькой и умещалась у мамы на ладони.

Жизнь Джанки текла вполне благополучно и не была отягощена какими-либо прегрешениями, свойственными плохо воспитанным кошкам. Но однажды летом случилась беда. Мама недели на две попала в больницу, когда я был в пионерском лагере под Москвой, а отец — в отъезде. Все произошло так внезапно, что бедная Джанка оказалась, как это принято говорить про людей, без средств к существованию. Ей пришлось самой позаботиться о себе.

И она не дала себе пропасть. Но когда семья оказалось в сборе, за ней стали замечать прежде несвойственные наклонности. Теперь она могла, пока не видят хозяева, стащить со стола кусочек съестного, показавшийся ей особенно лакомым, или полизать сливочное масло в не убранной со стола масленке. Раньше она никогда этого себе не позволяла. А как-то летним утром я проснулся оттого, что Джанка тяжело запрыгнула на подоконник из палисадника, держа в зубах добычу: несколько связанных между собой полукопченых колбасок, украденных в столь ранний час у кого-то из соседей.

Потом осенью Алик Фет, веснушчатый, бойкий паренек, ничем не напоминавший русского лирического поэта (просто его фамилия была Фетисов), встретив меня во дворе, рассказал про Джанку такую историю. Вечером у них на кухне жарились котлеты. Окно было открыто (сентябрь стоял достаточно теплый). Вдруг мать Алика, мывшая посуду, услышала какое-то стремительное движение сзади и, обернувшись, успела заметить пеструю Джанкину спину. А на шипящей от жару сковородке, в самом ее центре, зияло среди жарящихся котлет пустое пространство. Значит, Джанка, отчаянным рывком выскочив из-за занавески, ухватила котлету — сначала, видимо, лапой, а потом зубами — и была такова.