Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович - Страница 37

Одна из причин недооценки Перека кроется в том, что у нас до сих пор не переведена главная книга писателя — его кредо и литературное завещание: «Жизнь, способ употребления» (1978). Эта книга — гигантская фреска и всеобъемлющая энциклопедия ХХ века. В ней собраны воедино все перековские мотивы, замыслы, представления о художественном творчестве и отчасти реализовано его честолюбивое желание охватить в своей работе всю словесность вообще, «писать все то, что только может писать человек сегодня: книги толстые и тонкие, романы и стихи, драмы, оперные либретто, произведения детективные и приключенческие, научную фантастику, романы с продолжением, сказки для детей…»

Сюжет книги навеян живописью гиперреализма. Автор описывает картину, которую якобы создает один из его персонажей, художник Вален, изображающий на огромном холсте вертикальный разрез многоэтажного парижского дома и досконально вырисовывающий каждую квартиру, каждую комнату, мебель и детали интерьера, а также жильцов, застывших за какими-то своими занятиями. Любой предмет обстановки, любая безделушка и тем более любой обитатель дома отсылает нас к своей истории — трагической, романтической, детективной, приключенческой; перемешанные, эти истории сплетаются в один гигантский паззл, который и есть жизнь. Всеохватность через фрагментарность — принципиальное свойство поэтики Перека. Не менее ярко проступает в книге и другая характерная особенность перековского мироощущения — его маниакальная страсть к собирательству, систематизации, классификации вещей, историй, воспоминаний и пр.

«Способ употребления» вышеупомянутого паззла представлен в книге сквозной историей персонажа, организовавшего целое производство такого рода головоломок из акварелей; нарезанные кусочки бывшей картины требуется снова сложить в пейзаж, затем отвезти на место его создания и смыть, не оставив ничего. Этот паззл — метафора не только жизни, но и художественного творчества и самой книги Перека, где в последней главе Вален умирает возле большого пустого холста.

В наши дни, когда жизнь, стремительно набирая темп, все более уподобляется калейдоскопу, когда произведения многих новаторов — перековских современников и даже младших собратьев по перу — уже стали достоянием истории литературы, главная книга Перека не только ни на йоту не устарела, но и приобрела поразительную актуальность, ибо она по самой своей структуре, — в которой каждый элемент изолирован и одновременно связан со всеми остальными, — представляет собой (ну конечно же!) прообраз и модель «Всемирной паутины».

И вот теперь, когда заявка была принята и договор готов, она вынуждена была отказаться от работы, которую ей так хотелось сделать!

Самочувствие ее становилось хуже. Ей стало тяжело ходить, появилась одышка. Теперь я обязательно сопровождал ее на Каширку и, пока ей делали капельницу, ожидал ее в коридоре химиотерапевтического отделения. Рядом сидели на креслах родственники других больных, ее товарищей и товарок по несчастью.

Не имея возможности работать, Ира купила плеер и стала слушать классическую музыку. Слушала она и романсы, даже попросила меня научить ее петь: она никогда не пела, потому что не имела музыкального слуха.

Видно было, что она начала сдавать. Не в том, что впервые располнела, стала тяжело ходить и не отказывалась, как прежде, от помощи. Дело было в другом. Она перестала скрывать, что находится не в форме. На даче, к моему удивлению, приняла приглашение наших знакомых-приятелей прийти к ним на день рождения, где собралось еще несколько соседей по деревне. Спокойно высидела все застолье, шутила, поддерживала беседу. Другой наш деревенский приятель позвал нас за грибами: как раз пошли лисички. Он не дачник, а местный житель, родился в этой деревне, расположенной рядом с писательским домом отдыха «Малеевка». Хорошо знает грибные места. Завез нас на своей старенькой «Ниве» на край огромного поля, которое местные жители знают как Воронцово поле. Когда-то здесь была деревня Воронцово, давно исчезнувшая с лица земли. Дальше мы долго ходили пешком по еловому лесу, грибов оказалось мало, а Володя — так звали нашего приятеля — все надеялся на удачу и вел дальше. Ира чувствовала себя бодро, хотя шла очень медленно и тяжело… Я беспокоился за нее, но почему-то был уверен, что это временное ухудшение, что лечение, как и раньше, поможет и она вновь обретет форму.

Так прошло лето. В конце его Ира уже не ходила со мной на вечернюю прогулку с Тилем. Обычно мы выходили по дороге, огибающей деревню, в поле. Там спускали Тиля с поводка, и он рыскал по дороге и в придорожной траве, а мы шли, философствуя или рассуждая о текущей политике. Возвращались уже в темноте, когда над дорогой ярко обозначались звезды. Перед сном выкуривали на открытой террасе по сигарете, сидя друг против друга в дачных креслах. Теперь она оставалась дома и ждала меня для вечернего перекура. А я, шагая по белеющей в темноте дороге, не отдавал себе отчета в том, что у нас остается совсем немного времени. Я верил в то, что она опять выкарабкается.

В начале сентября, когда мы были в Москве, пошли опята. Сбор опят был когда-то семейным развлечением. Мы тогда ходили в лес вчетвером: вместе с Галей и маленьким Мишей. О том, что пора опят наступила, я узнал легко: началась торговля опятами с рук на площади у метро «Курская». 9 сентября я с Тилем отправился за грибами, Ира осталась в Москве. Грибов было много. Я успел вовремя: в будний день грибников в лесу бывает мало. А опята только появились. Возвращался домой вечером с полной корзиной.

Ира не открыла мне дверь, пришлось воспользоваться ключом. Она стояла на пороге комнаты, закутавшись в плед, ее знобило. При нулевом иммунитете, который был вызван химиотерапией, ей нельзя было простужаться. А дни, как назло, стояли прохладные, и отопление в Москве еще не включали. Как прошла для нее эта ночь, могу только догадываться — в то время мы уже спали врозь. Утром она иногда рассказывала мне, шутя, как ей не спалось, как она выходила на кухню и заваривала кофейку. А после чашечки кофе сон, вопреки всем принятым представлениям, вдруг возвращался. Но в это утро все стало иначе. У нее начались сильные боли — произошло, видимо, обрушение защитных функций организма. В растерянности я позвонил на Каширку с просьбой хоть как-то помочь. Но врач, обычно приветливая и внимательная, ответила подчеркнуто отстраненно: «Вызывайте «Скорую».

Иру доставили в больницу имени Бурденко в Лефортово. Мы с Мишей сопровождали ее. Осмысливать происходящее времени не было, нужно было что-то делать. Иру отказывались принимать. Она лежала в коридоре, пока врачи приемного покоя совещались, как с ней быть. Она, едва удерживаясь от крика, все время просила сделать обезболивающий укол. Я метался от нее к врачам. Из обезболивающих в российских больницах имеются, как известно, лишь самые примитивные средства. Это, видимо, представляется чиновникам от медицины важным средством в борьбе с распространением наркотиков.

В приемный покой вызвали заведующего реанимационным отделением, чтобы поместить Иру туда: только там можно было сделать обезболивающий укол. Я в это время находился около нее, но Мишу послал послушать, что говорят врачи. Миша вскоре возвратился и, когда я отвел его в сторону, рассказал, что услышал. Оказывается, заведующий реанимационным отделением на предложение взять Иру к себе ответил врачам из премного покоя: «Может быть, вы еще трупы будете ко мне класть?» А мне, когда я подошел к врачам, он же с очень сочувственной интонацией, поблескивая очками в модной оправе, изрек: «Крепитесь!»…

Добившись направления в терапевтическое отделение, я отправил Мишу в институт — там уже давно шли занятия.

Иру положили в трехместную палату, тесную и душную. Она стонала от боли, чем вызвала раздражение соседок — двух пожилых простоватых женщин.