Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович - Страница 33

Операцию делали в январе. Этому предшествовали сеансы облучения и химиотерапии. У Иры выпали волосы. На Новый год она была в парике.

В день операции я отпросился с работы и теперь сидел у ее постели (в палате она была одна), пока она приходила в сознание после наркоза. Чтобы чем-то занять себя — читать бы я не смог, — тупо заполнял новую служебную телефонную книжку, переписывая номера со старой — потершейся, с выпадающими листками, а главное, не имевшей уже мест для новых записей. Одна из подруг предлагала Ире побыть с ней после операции, но Ира не хотела, чтобы кто-то, кроме меня, видел ее в беспомощном состоянии. И вообще, ее болезнь была нашей строжайшей семейной тайной, о ней знали лишь несколько наиболее близких людей. Ира запрещала с кем-либо говорить об этом…

В день выписки я зашел в кабинет к Комову, чтобы отблагодарить его. Он был приветлив, но серьезен.

— Понимаете, мы на ходу вскочили в последний вагон уходящего поезда, — сказал он мне. — Поражена была большая часть левой груди, и вырезать пришлось чуть ли не 90 процентов ткани.

Еще он объяснил, что теперь Ире нужно постоянно наблюдаться у них. И если, дай Бог, ближайшие два-три года все будет спокойно, можно будет надеяться, что болезнь отступила.

У меня был конверт с долларами и книга, какой-то роман, — кажется, Ирин перевод с французского. От подарков он категорически отказался. Тогда, уходя, я положил конверт и книгу на край свободного стола, который стоял ближе к двери. Но Комов заметил это и очень решительно потребовал, чтобы я забрал деньги, а книгу согласился принять. Просил передать привет его однокашнику Леве Нисневичу.

Наблюдала Иру молодая ассистентка Комова Лена Поддубская. С Ирой у них быстро установились приятельские отношения. Облучение и химиотерапию Ира переносила на удивление легко. Буквально через день могла уже ехать на дачу. В электричке — машины у нас тогда не было. На даче она жила все лето вместе с нашим сыном Мишей, у которого были школьные каникулы, я приезжал только на выходные. Время от времени нужно было косить траву, на участке в двадцать соток — это работа! Коса была старая, Ира ею очень дорожила и мне косить не разрешала, потому что я косить не умел. У меня коса постоянно втыкалась острым концом в землю.

Помимо лечения, Ира штудировала медицинскую литературу. Выбрала для себя диету, которой строго придерживалась. При этом продолжала работать. В середине девяностых она уже постоянно имела предложения от издательств на переводы с французского. Габриэль Колет, Борис Виан, Франсуаза Саган — вот авторы, которых она тогда переводила.

Кроме того, она была фактическим директором необычной частной школы, школы в складчину. Сюда попадали дети, которых по тем или иным причинам в обычной школе ожидали неизбежные психологические трудности. Нам, например, отдавать туда Мишу не советовал знакомый врач-невролог, мотивируя это тем, что мальчик без тормозов. Кто-то считал, что в обычной школе малокультурная среда, кто-то из детей имел физические недостатки, кого-то просто привыкли баловать родители. Надо сказать, что обстановка в нашей школе действительно создалась очень благоприятная. Учителя подобрались незаурядные. Математику преподавала выпускница мехмата МГУ, кандидат математических наук, попадья Лидия Васильевна — у ее мужа, тоже выпускника мехмата, был приход в Подмосковье. Историком был известный ныне писатель Леонид Юзефович, его жена Наташа вела уроки английского. Ира, помимо исполнения функций директора, со временем стала преподавать французский язык. Дети нескольких учителей, как и наш сын, ходили в эту же школу, что в какой-то степени экономило деньги на преподавателей, а главное, создавало домашнюю атмосферу.

Первые обследования после операции, а они проводились каждые полгода, дали хорошие результаты. Появилась надежда на то, что болезнь отступила. Но через полтора года, вернувшись домой после очередного обследования, Ира на мой вопрос «Ну, как?» с видимым спокойствием ответила: «Неважно». На рентгеновских снимках кости оказались усыпаны черными точками. «Ударило по костям», — пояснила она. Это означало, что надежды на излечение не оправдались, что болезнь не пройдет бесследно. От Комова и Поддубской Иру перевели в отделение химиотерапии.

Сеансы химиотерапии следовали один за другим. Месяц давался на восстановление после каждого сеанса. Ира принимала какие-то американские витамины, в свое время ей рекомендовала их Поддубская, и пила гранатовый сок. Я своевременно закупал и то, и другое. Свидетельством восстановления являлся анализ крови. У Иры кровь восстанавливалась на удивление быстро. Да и физическое самочувствие, как и в первой фазе болезни, становилось нормальным буквально за два дня.

Если не считать ежемесячных поездок на Каширку, то можно сказать, что мы во всем сохраняли нормальный образ жизни. По-прежнему посещали наиболее интересные вечера в ЦДЛ, художественные выставки в музеях и т. п. Так, в начале сентября 1998 года всей семьей отправились на концерт классической музыки в Малый зал Консерватории. Запомнился этот поход в связи с пропажей зонтов. Был дождь, а гардеробщица отказалась принять зонты на хранение. Пришлось с ними идти в зал. Я повесил все три зонта на подлокотник своего кресла. В антракте мы встретили старую знакомую по Малеевке, Иру Карякину, оказалось, она сидит на ряд сзади нас. Зонты при этом оставались на подлокотнике кресла. А после окончания концерта мы вновь устремились к Карякиной, и я на минуту забыл про зонты. Но, выходя из зала, вдруг вспомнил про них. Я послал за ними Мишу, а мы, взрослые, начали спускаться по лестнице в толпе меломанов. При этом Ира Карякина философствовала: «Какой все-таки у нас замечательный народ! Вы посмотрите — страна в дефолте, материальное благополучие под угрозой, а люди идут слушать музыку, классическую музыку!» В этот момент возвратился Миша с растерянным выражением лица и сообщил, чуть понизив голос: «Папа, зонтики украли».

В том же 1998-м Миша перешел из Ириной частной школы в государственную, в специальный класс с гуманитарным уклоном. Это известная в Москве 57-я школа. Чтобы поступить туда (набор осуществлялся в 9-й класс), нужно было год готовиться к вступительным экзаменам по русскому и по литературе. Мишиной подготовкой занималась одна из преподавательниц школы. Все это организовывала и контролировала Ира. Свою школу, несмотря на мои настоятельные советы, она не бросила и продолжала там работать почти до самого ее закрытия…

Что же касается лечения, то через какое-то время (еще года через полтора) количество черных точек на рентгеновских снимках стабилизировалось и даже пошло на убыль. Болезнь, как дамоклов меч, продолжала нависать над нами, но непосредственной угрозы в данный момент как будто бы не было.

У нас появился новый член семьи — бернский зенненхунд Тиль с глазами разного цвета: карим и голубым. Миша гулял с ним утром, перед уходом в школу; Ира — днем, на Чистопрудном бульваре; я — вечером, после работы. Появление Тиля внесло оживление в нашу жизнь. Кот Маврик, который жил у нас с 1991 года, отнесся к появлению нового квартиранта настороженно. В первый момент у него даже полезла шерсть от волнения. Он стал дочиста съедать свою пищу во время кормления — чтобы не досталось врагу! А прежде то и дело оставлял корм в миске недоеденным. Кормили мы их одновременно, и кот, завершив трапезу, с интересом принюхивался к пище сотрапезника. А когда пес уходил, вставал на задние лапы и придирчиво осматривал собачью посудину, которая крепилась на специальном кронштейне. Кот быстро понял, что Тиль существо в высшей степени добропорядочное и безобидное, и стал вести себя с ним бесцеремонно. Мог даже ударить его мягкой лапкой (спасибо, что мягкой!) по носу.

Ира, продолжая работать в подопечной школе, постоянно переводила для журнала «Иностранная литература» и для разных издательств. В конце девяностых перевела замечательный роман-воспоминание Жана Руо «Поля чести» (1990) — первый роман безвестного дотоле парижского продавца газет, сразу же принесший ему признание и Гонкуровскую премию, что случается с новичками крайне редко.