Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 31

Я всё равно сел рядом.

Я дал ему опия, подложил тёплое под голову, расстегнул ворот, чтобы легче дышалось, и взял его за запястье. Жила под пальцами поднималась уже едва.

Он открыл глаза и узнал меня, и в этих глазах не было ничего похожего на то, что я видел у него в Вильне.

— Салтыков.

— Молчите, Аристарх Модестович. Вам говорить тяжело.

— Мне… всё тяжело. — Он попробовал усмехнуться, и вышло скверно. — Вы ведь знаете, что мне не встать.

— Знаю.

— И всё равно сидите. Со своим врагом. Рядом.

— Сижу, — коротко ответил я.

Он молчал, покуда я поправлял ему повязку.

— Я приезжал вас погубить, — сказал он вдруг. — Бумага в возке. Про то, что вы самовольно стали в трёх верстах от линии. Хорошая бумага. Полночи над ней просидел.

— Знаю, Аристарх Модестович. Помолчите.

— И склянки ваши я взял. Эфирные. Не для наживы. — Он перевёл дух, и это стоило ему многого. — Чтобы предъявить. Что вы в армии состав применяете, не внесённый в фармакопею и не дозволенный Медицинской экспедицией… Вот и вся моя война с вами.

Я держал его запястье и молчал, потому что говорить тут было нечего.

Он молчал тоже, долго, и я думал, что он уже отходит.

А потом он сжал мои пальцы, неожиданно сильно.

— Слушайте. — Голос упал до шёпота, и я наклонился. — Я вам сейчас скажу… а вы уж думайте, зачем. Может, оттого, что уносить это с собой глупо. А может… оттого, что вы меня не бросили. Хотя я вас бросил бы. Точно бы бросил, — со слезами на глазах добавил он. — Клянусь.

— Говорите. Я слушаю.

— Тот, кто надо мной. — Он глядел мимо меня, в потолок, и глаза его уже плыли. — Вы полагаете, он купец. Или откупщик. Или из тех, у кого деньги.

— А он?

Красовский улыбнулся.

Впервые за всё то время, что я его знал, улыбка эта была настоящая.

И он назвал имя.

Глава 12

— Вышеславцев, — выдавил из себя Красовский. — Лев Никанорович.

Я наклонился ближе, потому что голоса у него почти не осталось.

— Кто он? — спросил я.

— Тайный советник. — Губы у Красовского шевелились, и слова приходилось собирать по одному. — По комиссариатской части… Не служит. Состоит. Это разные вещи, Салтыков, вы после поймёте.

— Он и есть тот, кто в павильоне?

Красовский чуть двинул головой мне навстречу. Кивнуть он уже не мог.

— Вы ему не соперник, — прошептал он. — Вы ему… неудобство. Как гвоздь в сапоге. Гвоздь вынимают.

— Аристарх Модестович. Что у него на меня?

— Терпение, — сказал Красовский.

И больше он ничего не сказал.

Я держал его запястье до конца. Потом ещё минуту сидел рядом, а когда поднялся, в риге было так же шумно, как за минуту до того. Никто ничего не заметил. Смерть в эту ночь никого не удивляла.

И только тогда до меня дошло второе.

Я огляделся.

Рябой фельдшер стоял у меня в дверях и разбирал новую подводу. Никитин работал в третьей, спиной ко мне. Юлиус поил кого-то из кружки. Ближайший ко мне человек лежал в двух саженях, и это был раненный в голову, который третий час не приходил в себя.

Никто не слышал, никто не стоял рядом. Ни один человек в этой риге не подтвердит, что лекарь Красовский при мне и перед смертью назвал имя тайного советника.

Слово умирающего, сказанное с глазу на глаз, есть ничто.

Хуже того. Ежели я завтра произнесу это имя вслух, меня спросят первым делом, где свидетели. А вторым спросят, отчего лекарь Салтыков, поссорившийся с покойным при всём Петербурге, возводит на почтенного человека такую напраслину. И будут в своём праве спрашивать.

Никитин подошёл, оглядел лежащего и перекрестился.

— Отошёл?

— Отошёл.

— Сказал чего-нибудь напоследок?

Я взглянул на своего лекаря и понял, что вот сейчас решается, буду я держать это в себе или нет. Никитину я верил, как себе. А слово, сказанное вслух, перестаёт быть твоим, и в армии это правило действует вдвое.

— Сказал, — ответил я. — После расскажу, Алексей. Не нынче.

Никитин кивнул и больше не спрашивал, и за это я был ему благодарен отдельно.

Я накрыл Красовскому лицо и пошёл работать, потому что работы оставалось на полночи.

А голова тем временем разбирала имя.

Тайный советник. Третий класс. Почти генерал, только по гражданской линии. Человек с таким чином в этой империи не ходит пешком и ни о чём не просит.

По комиссариатской части. Вот это было главным.

Комиссариатский департамент ведает не пушками и не хлебом. Он ведает всем прочим, чем живёт армия. Деньгами, жалованьем, мундиром, амуницией, сапогами, холстом, бельём и госпитальным припасом. Корпия, полотно на бинты, халаты, койки, котлы, всё то, что у меня в риге кончается к утру, приходит по его ведомству.

Не служит. Состоит.

Я прокрутил это слово и понял, в чём разница. Служащий сидит в должности, у него стол, оклад и ответственность. Состоящий сидит около. Он ничего не подписывает, ни за что не отвечает и нигде не значится. И при всём том всякий, кто подписывает, знает, чего он хочет.

И тут же встало на место то, чего я не понимал в павильоне. На балу в Павловске. Я ведь уже говорил с ним, но тогда ещё не знал его имени.

Человек за колоннами говорил со мной о войне как о подрядах, о сукне, коже, коре и корпии. Он сказал, что компания складывалась годами. И сказал «до осени». Я тогда подумал, что он купец с деньгами, и сам себя обманул.

Он не купец. Купцы у него в найме. Он тот, кто решает, кому казна заплатит.

Он получает доход и от войны, и от медицины разом.

— Михайло Алексеевич! — окликнул меня рябой от дверей. — Ещё двое, и один совсем худой!

— Иду.

Уже на ходу я велел ему положить Красовского отдельно и прибрать по-человечески.

Рябой уставился на меня с недоумением.

— Так ведь он… — Фельдшер замялся. — Нам сказывали, ваше благородие, что он вас погубить приезжал.

— Приезжал.

— И что же?

— А то, братец, что он помер, — сказал я. — Помыть, прибрать, сложить руки. Хоронить станем со всеми и по-людски.

Возок Красовского я вскрывал наутро, и вскрывал нарочно при людях.

Позвал я двоих офицеров из роты Павла, поручика и прапорщика, и рябого фельдшера четвёртым, и объявил во всеуслышание, зачем зову.

— Господа, при покойном остались бумаги и имущество. Мне они надобны по службе. Я прошу вас стоять и смотреть, а после подписать опись. Ежели после кто скажет, что лекарь Салтыков рылся в чужом возке один, вы этого человека поправите.

Поручик, малый лет двадцати трёх, пожал плечами.

— Да кто ж скажет-то?

— Найдутся, — ответил я. — Всегда находятся.

Разбирали час.

Сперва пошло обыкновенное. Шуба на лисьем меху, дорожный погребец, чайник, две рубахи, бритвенный прибор в футляре. Потом шкатулка, а в шкатулке деньги, и денег было довольно, чтобы прапорщик присвистнул. Я велел пересчитать при всех, записать и запечатать отдельно для отсылки родне, если она сыщется.

Потом пошло моё.

Донос лежал у меня сверху и был написан набело, красивым почерком, с оставленным местом под дату.

Читал я его вслух, потому что и это касалось свидетелей.

«Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе, самовольно, вопреки положению, развернул подвижной лазарет в трёх верстах от боевой линии, чем подверг казённое имущество и людей опасности. Он же вводит в госпиталях неведомые правила, требуя омовения рук едкою известью, отчего у служителей портятся руки. Он же применяет к раненым некий состав, погружающий человека в мёртвый сон, на что дозволения Медицинской экспедиции не имеет и оснований не представил, и состав сей…»

— Ишь ты, — сказал поручик. — А мы вчера при вас двести человек вывезли.

— Восемьдесят шесть, — поправил я. — Двести — это вам к вечеру показалось.

— Всё равно, — упрямо сказал поручик. — Я подпишу, что это враньё, вот хоть сейчас.

— Не надо, — сказал я. — Тут всё правда, почти до последнего слова. Я и стал самовольно, и известью мыть велю, и сон применяю. Тут другое важно, господа. Донос он готовил три дня. Видите место под дату? А строку про три версты вписал вчера, когда увидел, где мы встали. Человек ехал не воевать и не лечить, а вот это писать.