Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 24

И в середине, между строкой о деле и строкой об отце, стояло вот что.

«Кланяется тебе тётушка Аграфена Кирилловна и просит писать ей почаще».

Я перечёл дважды.

Тётушки Аграфены Кирилловны у Салтыковых нет и не было никогда. Мы придумали её ночью, в моей комнате, при одной свече, за неделю до отъезда, и придумали ровно для одного случая.

Беда случилась восемнадцать дней назад. Что там теперь, я не знал. И хуже всего — Андрей всё ещё ждал решения, которое должен был получить две недели назад.

За окном стояла курляндская ночь, до Петербурга было девятьсот вёрст в одну сторону, до Вильны — триста в другую.

А решение от меня требуется прямо здесь и сейчас.

Вернуться?

Или продолжить путь?

Глава 9

Вернуться я не мог.

К этому выводу я пришёл за четверть часа, сидя у остывающей печки с письмом Андрея в руках, и пришёл к нему счётом, а никак не сердцем.

Письмо шло восемнадцать дней. Обратная дорога заняла бы у меня столько же, и это в лучшем случае, ибо тракт раскисает с каждым днём. Итого к моему приезду беде будет больше месяца от роду. Всё, что можно испортить, за полтора месяца испортится и в моё отсутствие, а всё, что можно спасти, спасут и в моё отсутствие те, кому я оставил бумаги и права. Я примчусь героем на пепелище и разведу руками.

А в Вильне тем временем Красовский остаётся при приёмке, Виллие — без своего человека, а госпитальная часть — накануне войны.

Стало быть, еду вперёд. Решено.

Оставалось понять, что именно стряслось, и тут я взялся рассуждать, как рассуждаю у постели больного.

Андрей Салтыков — человек осторожный, но не трус. Ежели он прибег к нашему условному знаку, значит, дело такое, где нужно моё слово, а не его помощь. Будь это деньги, справился бы Штосс. Будь это бумаги, справился бы Порфирий Саввич. Будь это чья-то болезнь, мне написали бы прямо, тут скрывать нечего.

Остаётся то, где решаю только я.

И тут я вспомнил то, о чём не подумал, уезжая. Красовский поехал в армию. А хозяин его остался в Петербурге. И этот хозяин отлично знает, что лекарь Салтыков нынче за тысячу вёрст и что вернуться он не может при всём желании.

Лучшего времени бить по двору за Рогаткой у него не будет никогда.

Куда ударят, я мог назвать не глядя, потому что сам действовал бы именно так. Первое — бумаги. Двор наш есть заведение частное при казённой больнице, и всякая такая двойственность есть щель, куда пролезает ходатай с жалобой.

Второе — поставки. У нас куплены кора, стекло, алебастр и уголь у своих людей, и всякого из этих людей можно перекупить или запугать.

Третье, и самое поганое, — люди. Ртищев отставной и хром. Лемке немец и аптекарь, а против аптекаря всегда найдётся другой аптекарь. Мироныч мужик. Всех троих можно взять за горло, и никто из них не побежит жаловаться государыне.

Свечу я менял дважды и писал до рассвета.

Андрею я написал прямо и коротко. Пиши открыто: шифроваться дороже, чем рисковать. Что за беда, чем ударили, кто ходатай. И ежели дело в бумагах, пусть подымает встречное дело вместо защиты, ибо обороняться в казённом суде — значит проигрывать медленно.

Сергею отписал право распоряжаться охраной двора и дома от моего имени, письмом за подписью и с оговоркой, чтобы Порфирий Саввич засвидетельствовал. Ему же отдельно наказал караулы удвоить, ночью ставить не менее двоих, чужих на двор не пускать даже с бумагой, покуда бумагу не прочтёт стряпчий.

Порфирию Саввичу я велел держать всякий лист в трёх местах, и третье место у Андрея. И готовить встречные бумаги заранее, не дожидаясь удара.

Штоссу запретил новые обязательства до моего слова. Продавать известь и соль, покупать только расходное. Ежели предложат выгодный подряд, отказать вежливо, каким бы выгодным он ни казался, ибо выгодным он сейчас может быть только с одной целью.

У Гагиной в письме я спросил, что за люди этой осенью интересуются моим двором за Рогаткой и через какие конторы.

Хотяинцеву попросил передавать дословно, что говорят в гостиных обо мне и о моём заведении.

А Насте я написал четыре строки. Что здоров, что еду дальше, что дома всё будет хорошо, и что писать ей стану со всякой оказией.

Утром Виллие застал меня над стопкой конвертов. Он оглядел их, потом моё лицо и всё понял, ничего у меня не спрашивая, ибо понимать такие вещи было его ремеслом.

— Дурные вести из дому?

— Дурные, Яков Васильевич. Подробностей не знаю.

— И вы остаётесь.

— Остаюсь. Я дал вам слово и не оставлю вас. Продолжу служить империи, потому что таков мой долг.

Виллие взял верхний конверт, поглядел на адрес и положил обратно.

— Отправлю с моим курьером, — сказал он. — Он идёт до Петербурга без остановок и никому, кроме меня, не отчитывается. Дойдёт вдвое скорее почты. — Он направился к двери и у порога обернулся. — Знаете, Салтыков, за что я не люблю храбрых людей? Храбрый человек в вашем положении поскакал бы домой и загнал бы двух лошадей. Толку никакого, зато красиво.

— А я, стало быть, не храбрый?

— В меру. Храбрый, но не безумец. Вы полезный, — сказал Виллие. — Это редкость. Через час выезжаем.

Вильна открылась мне в начале октября, и первым я понял простую вещь: город этот больше не принадлежал себе.

Он принадлежал армии.

Улицы были забиты подводами так, что наша карета часами шла шагом. Во дворах, в костёльных оградах, на площадях у ратуши стояли фуры, палатки, коновязи. Дома по всей главной улице были заняты под постой, и на всяких воротах белели меловые надписи, сколько офицеров и сколько лошадей. Над всем этим стоял ровный гул: ржание, немецкая, польская и русская брань, стук колёс по камню, и гул этот не смолкал даже ночью.

Главный госпиталь занимал бывший монастырь и три дома при нём.

Я обходил его два дня и на второй перестал удивляться. Тысяча двести коек, из которых половина — двухъярусные нары, потому что коек столько нет и не будет. Кухня на четыреста человек, кормящая тысячу. Аптека, склады, канцелярия, мертвецкая, прачечная, часовня. Своя контора с восемью писарями. И над всем этим четырнадцать лекарей на всех, из которых трое едва говорят по-русски.

Никитин, обойдя это со мной, к вечеру сел на ступеньку и сказал, что Мариинская наша против здешнего как избушка против ярмарки.

Людей я изучал так же, как больных: по одному.

Старший лекарь, Пётр Артамонович Голиков, оказался человеком породы Крамера, только выжатым досуха. Пятьдесят с лишним лет, двадцать из них при госпиталях, ходит с палкой, спит по четыре часа. Он выслушал, кто я и зачем, и произнёс единственное, что его занимало.

— Прошу вас, сударь, только не мешайте мне работать. Всё, что вам угодно, я покажу. Всё, что найдёте, признаю. Помочь мне вы не поможете, тут ни у кого рук нет.

— Дров у вас сколько?

— На девять дней, — сказал он не задумываясь. — А холода станут через две недели.

Смотритель был другой породы. Титулярный советник Ефим Данилович Лещёв, лет сорока, круглый, опрятный, с тихим голосом и с непроницаемым лицом. При нём были дрова, бельё, котлы, свечи, подводы и ключи от всего, что запирается, и Виллие в дороге предупреждал меня ровно про таких.

Он встретил меня безупречно. Показал кладовые, отпер по первому слову, разложил ведомости, поднёс чаю. Ни одной шероховатости. И всё время, покуда мы говорили, я чувствовал себя человеком, который бьёт кулаком в подушку.

— Полотна по ведомости шестьсот аршин, — заметил я. — А в прачечной мне сказали, что бельё меняют раз в две недели.

— Совершенно верно-с, — кивнул Лещёв. — Полотно есть. Только оно на будущую кампанию, по расписанию армейского запаса, и трогать его до особого распоряжения я не властен. Извольте, покажу расписание.

И показал. И по расписанию выходило, что он прав.

Молодого лекаря звали Влас Тимофеевич Дурнов, было ему года двадцать три, и он ходил за мной второй день, не решаясь заговорить. Заговорил на третий, когда я разбирал поступивших.