Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 7

Мурзифель осёкся на середине смешка. Улыбка сползла с его морды. Нехорошее предчувствие зародилось в этой туше

«Э-это… — начал он».

Договорить ему не дали.

— ЗАТКНИСЬ, БЛОХАСТЫЙ!

Рявкнули хором два десятка глоток разом, и от этого слаженного залпа задребезжали стёкла в окнах, а лозы на стенах испуганно колыхнулись. Фея-инженер угрожающе вскинула гаечный ключ. Фея-охотница вскинула лук и уже натягивала призрачную тетиву, беря кота на прицел. Даже фея-бухгалтер грозно взмахнула пачкой счетов, будто собиралась зарубить его канцелярией.

Мурзифель мгновенно произвёл в уме нехитрый расчёт. Один толстый кот против двух дюжин разъярённых фей, из которых как минимум одна вооружена луком, а прочие — тяжёлыми предметами. Арифметика выходила скверная.

Боевой дух древнего Пожирателя Миров испарился без следа.

«Ой.» — Кот поспешно поднялся, пятясь к выходу. — «Ой, кажется… кажется, я забыл выключить утюг! Да, точно, утюг! Опасное дело, надо срочно проверить! Я в коридор, я мигом!»

Он развернулся, чтобы с достоинством ретироваться, — но лапы заскользили по гладкому паркету, замолотили вхолостую, и с полсекунды кот буксовал на месте, как машина в грязи, не в силах сдвинуться. Наконец когти нашли сцепление, и толстая туша пулей вылетела из кабинета, только чёрный хвост мелькнул в дверном проёме.

Вслед ему из роя понеслось дружное возмущённое улюлюканье.

Я подхватил с пола горшок, опрокинутый в суматохе, и поставил его обратно на подоконник. Занятно, оказывается, я невольно создал единственную силу в этом дворце, перед которой пасует даже древний демон.

Стоит запомнить.

Разделавшись с котом, рой снова вспомнил о своей беде — и о том, кто, по их разумению, обязан эту беду разрешить.

Два десятка Фей развернулись ко мне. Главная подлетела ближе всех, молитвенно сложив крохотные ладошки.

— Хозяин, ну что мне с ними делать? — В голосе её звенело подлинное страдание. — Вы же видите! Они меня не слушают, они спорят с каждым моим словом, они вот-вот передерутся насмерть! Я не могу ими управлять! А ведь им завтра работать в министерствах! Они же… они же разнесут всю Империю по кирпичику, Хозяин! Устроят хаос почище прежнего!

За её спиной фея-охотница как раз демонстративно снова целилась в фею-инженера, а та отмахивалась гаечным ключом, — словно нарочно подтверждая каждое слово главной.

Я закончил подвязывать последнюю лозу к опоре, отступил на шаг, оценил работу. Ровно и красиво. Лоза легла как надо.

Только после этого я перевёл взгляд на Фею.

— Ты их создала, — сказал я спокойно. — Ты с ними и разбирайся.

Фея захлопала глазами.

— Но, Хозяин…

— Никаких «но». — Я качнул головой. — Ты полагаешь, у меня нет иных занятий, кроме как судить свару твоих копий? Я тебя создал не для того, чтобы разгребать за тобой то, что ты сама же и наплодила. Это твой сбой. Тебе и чинить.

— Я не знаю, как! — взвыла она. — Их же двадцать штук! И все с характером!

— Значит, узнаешь. — Я подошёл к столу и опустился в кресло. — У тебя есть голова, есть власть над ними как над своими же производными, есть до завтра целая ночь. Разберись, приструни и расставь по местам. Не можешь заставить их слушаться уговорами — заставь иначе, ты знаешь как.

Я обвёл взглядом галдящий рой, что понемногу снова закипал под потолком.

— И перестань смотреть на них как на проблему. Они не проблема, а ресурс. — Фея притихла, вслушиваясь. — Тебе нужны были помощники для министерств — вот они, помощники. Пусть строптивые, зато с мозгами. Направь их энергию в дело вместо грызни — и получишь не двадцать заноз, а два десятка толковых работников. Вот тебе и решение. Используй их по назначению.

Фея замолчала. В глазах её цифровых медленно проступало понимание — то, что казалось катастрофой, на глазах оборачивалось выгодой. Баг превращался в инструмент.

— Кажется… — протянула она задумчиво, — кажется, я поняла, Хозяин. Если их правильно рассадить…

— Вот и займись.

Она встрепенулась, деловито поправила съехавшие очки. К ней возвращалась административная хватка — кризис-администратор во плоти. Но прежде чем она рванулась укрощать свой рой, я добавил ещё одно — то, ради чего, в сущности, и стоило доводить этот разговор до конца.

— И вот ещё, Фея. Завтра ты сопровождаешь меня на Совет.

Она замерла.

— Я… на Совет? С вами?

— Со мной. — Я кивнул. — Завтра там соберётся вся верхушка страны, и я намерен представить тебя — официально. Пусть знают, кто ведёт дела Империи на самом деле. — Я смерил взглядом её растрёпанный вид, съехавшие очки, помятый костюмчик. — Но в таком виде я тебя показывать не стану. Подготовься и прими форму, подобающую случаю. Ты поняла, о чём я.

— Для этого понадобятся дополнительные мощности и запасы энергии, но… я поняла, Хозяин. Я подготовлюсь и вы не пожалеете!

— И последнее. — Я помолчал, взвешивая, говорить ли сейчас. Решил, что скажет пусть лучше предвкушение, чем неожиданность. — Представлять безымянного духа перед страной несолидно. Завтра я дам тебе Имя.

Фея застыла в воздухе. Совсем — даже крылья остановились, чего я не видел за ней ни разу.

Для существ её природы Имя — не набор звуков. Это черта, отделяющая инструмент от личности. Функцию зовут по должности, а по Имени зовут того, кто ты есть. Она знала это лучше меня и потому молчала сейчас, глядя на меня во все глаза, и в глазах этих что-то стремительно переполнялось.

— Х-хозяин… — начала она, и голос дрогнул.

— Завтра, — сказал я. — Ты заслужила это давно, просто повода не было. А теперь есть. Иди работай.

Она тут же вылетела из кабинета, даже забыв про свой рой, и уже из коридора донеслось командное, звенящее, но счастливое:

— Стройся! Все стройся! У нас миллион дел до завтра!

Рой, как ни странно, построился.

Глава 4

Банкетный зал сиял.

Старая знать Империи собралась под сводами приветственного банкета и делала вид, что всё идёт как прежде. Что завтрашние заседания Совета — обычная формальность и мир не перевернулся у них под ногами. Они смеялись слишком громко, пили слишком жадно, но за наигранным весельем сквозил липкий ужас людей, чувствующих, как под ними трещит лёд.

Граф Илья Разумовский стоял в тени бокового балкона, чуть в стороне от общей толчеи, и цедил вино, наблюдая за этим спектаклем с холодным презрением.

Перепуганное стадо, что мечется и блеет, не понимая, куда бежать. А он, Разумовский, не блеял, а думал. Думать — вот что отличало его от этой раззолоченной массы, и потому он до сих пор был жив, богат и опасен, пока прочие только тряслись.

Он поднёс бокал к губам. Вкус хорошего вина неожиданно испортило воспоминание о вчерашнем дне.

Вчера их всех собрали в парке. На установочный сбор, как выразились люди Воронова, — казённым, солдафонским словом, от которого графа с родословной передёргивало до сих пор.

Он помнил каждую деталь того унижения.

Военный оркестр играл старый имперский марш, под который триста лет назад император-тиран, кровавая память державы, вешал непокорную знать целыми родами. Выбор музыки был не случаен. Это был недвусмысленный и наглый намёк, и вся аристократия его считала, багровея от бессильной злобы.

Повсюду в парке стояли Центурионы. Безмолвные истуканы, провожающие всех алымы смотровыми щелями. От них веяло самой смертью. Их присутствие говорило яснее слов: дёрнешься — сотрут.

А в центре парка, на возвышении, чтоб видели все, стояла самая настоящая гильотина.

Разумовский до сих пор не мог решить, чего в этом было больше — угрозы или издевательства. Скорее всего, и того, и другого. Воронов будто говорил им: вот ваше будущее, любуйтесь. И знать, обмирая, любовалась, не смея отвести глаз.

Но хуже стальных истуканов и гильотины было другое унизительное событие, бьющее по гордости.

Бесценные подношения, что клановые и чиновники несли новому верхновному лорду, охрана молча сваливала в кучу прямо на газоне, как хлам, не заслуживающий даже взгляда. Разумовский своими глазами видел, как антикварная ваза, за которую можно купить поместье, была без жалости скинута в общий ворох.