Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 56

— Поспорить?

— Он утром сорок минут орал на клубень. — Штерн пожал плечами. — В том смысле, что клубень не оправдал его надежд по крахмалистости. Зрелище было, признаться, впечатляющее.

Даниил переглянулся с режиссёром.

Через пять минут перед агрономом поставили ящик, привезённый утром с областной станции, и попросили честно сказать, что он о нём думает.

— Да что тут говорить, — начал Аркадий, беря клубень. — Обычный районированный сорт, их по всему Северу сеют…

Он повертел клубень в пальцах, поскрёб ногтем кожуру. И лицо его изменилось.

— Так. А вот это что такое?

— Что? — спросил режиссёр.

— Это они людям продают⁈ — Голос загремел под сводами ангара. — Ты глазки видишь? Ты глазки видишь, я спрашиваю⁈ Они наружу лезут, значит, при уборке половина побьётся! А кожура⁈ Да у него кожура в бумагу толщиной, он у тебя в подполе за месяц сгниёт! И вот это тридцать лет сеют на Севере, где у людей другой еды нет!

Он тыкал клубнем в объектив, наступая на камеру.

— А почему⁈ Потому что он в тепличке вырос, на станции, где его пестовали! А ты его на Тагил вывези, где сорок ночей заморозки! Он тебе двадцать два процента крахмала даст! ДВАДЦАТЬ ДВА! Да им картошку надо не считать, а есть, а этой картошкой только свиней кормить, да и свиньи откажутся!

— Музыку, — тихо скомандовал режиссёр.

Кто-то на пульте врубил фонк с ударом на каждый второй такт.

Аркадий Тимофеевич не заметил. Он вошёл в раж, размахивал клубнем, за спиной у него в такт басу пульсировал изумрудным Терра-узел, а кран снимал снизу вверх — так, что коренастый мужик в вельветовом пиджаке выглядел исполином.

— … а мой на камне рос! На голом камне, за оврагом, двадцать два года я его вёл! И он тебе при минус двенадцати сорок процентов даёт! Так почему на Севере сеют ЭТО⁈

Он швырнул клубень обратно в ящик.

Бас ударил. Кадр сменился на общий план ангара.

— Господи, — сказал режиссёр благоговейно. — Это же гениально. Мы только что сняли гениальное!

Площадка вторая. Лофт. Гламур.

Мурзифель оказался чудовищем.

Не в смысле мощи — с мощью как раз было всё в порядке. Мурзифель оказался чудовищем в профессиональном смысле.

К четвёртому часу съёмок два осветителя сидели на полу, обхватив головы. Гримёр — тот самый спешно найденный грумер — плакал в подсобке. Оператор разговаривал с котом голосом заложника.

— Мурзифель, — сказал Даниил, входя в павильон. — Что опять?

Кадр был выставлен идеально: имперский флаг во всю стену, чёрный зверь на постаменте, перед ним серебряное блюдо с лососем. Свет мягкий, дым клубится, картинка на миллион.

«Тень», — мрачно сообщил кот.

— Что не так с тенью?

«Она легла не на те усы».

Даниил посмотрел на монитор.

— Мурзифель. Я вижу усы и они прекрасны.

«Ты видишь левую группу усов. Даня, я тебе объяснял: слева ухо. Тень идёт слева, значит, взгляд зрителя уходит влево, значит, зритель видит ухо. Мы это обсуждали!»

— Мы это обсуждали одиннадцать раз!

«Двенадцать. И каждый раз ты со мной соглашался».

Осветитель на полу тихо застонал.

— Хорошо, — сказал Даниил, чувствуя, как под глазом начинает дёргаться жилка. — Переставляем свет. Последний раз.

«И лосось поменяйте, — добавил кот. — Этот я уже надкусил в прошлом дубле, а в кадре должен быть целый. Целостность образа, Даня. Мелочей не бывает!».

Площадка третья. Графика.

Ирис работала одна, в углу лофта, и от неё все держались подальше.

Даниил заглянул к ней под утро.

На её экранах медленно рендерилось нечто. Он присмотрелся — и не сразу понял, что видит.

Мультипликационный Степан Васильевич сидел за столом у окна и пил чай из термоса. За окном, в мягком закатном свете, строился маглев: висели краны, ползли по эстакаде платформы, сыпались искры сварки. Степан отхлебнул, отставил кружку, взял бумагу, поставил подпись. Отхлебнул снова.

И так по кругу.

Играла музыка с потрескиванием винила и мягким битом.

— Это что? — спросил Даниил.

— Ло-фай радио, — не оборачиваясь, сказала Ирис. — Круглосуточный поток. Называется «Спокойные биты, чтобы отдохнуть и построить Империю».

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Она наконец повернулась, и Даниил увидел на её лице сосредоточенное довольство мастера. — Я изучила вопрос. Такие трансляции люди включают фоном, когда работают или не могут заснуть. Средняя длительность просмотра — три часа семнадцать минут. Три часа, Даниил! Не три секунды!

— И что они увидят за три часа?

— Стройку. — Ирис ткнула в экран. — Каждые двенадцать минут я меняю фон: маглев, купол над Котовском, поля на востоке, Терра-узел в работе. Всё настоящее, я рендерю по актуальным съёмкам. Человек включает музыку, чтобы поспать, а между делом три часа смотрит, как его страна строится.

Даниил посмотрел на неё с искренним уважением.

— А почему Степан Васильевич?

— Потому что он единственный из руководства, кто выглядит успокаивающе, — сказала Ирис. — Я проверяла по фокус-группе. Лилит вызывает тревожность, Хозяин — трепет, а Степан Васильевич пьёт чай, и людям становится хорошо. Он похож на всех их отцов сразу.

На экране мультипликационный Премьер-министр Империи отхлебнул из термоса и подписал очередную бумагу.

За окном строился маглев.

— Ирис, — сказал Даниил. — Это лучшее, что я видел за последние сутки!

— Знаю, — скромно сказала Ирис. — Я всё-таки алгоритм. Я умею считать, что людям нравится!

К шести утра Даниил сидел в монтажной один и смотрел на то, что у них получилось.

Смотрел он это уже третий раз подряд, и с каждым разом ощущение становилось всё отчётливее: они сделали нечто, чего он не может объяснить, но от чего невозможно оторваться!

Пакет собрали из семнадцати позиций.

Первым шёл ролик про Терра-узел с краном и фонком. Полторы минуты чистой мощи: чёрный металл, изумрудные кольца, ярость агронома, вопрос «почему на Севере сеют ЭТО», от которого у любого зрителя должно было зачесаться в груди. Заканчивалось титром: «Двадцать узлов в первой партии. Завод. Запуск через месяц».

Следом — Центурион.

Даниил включил его снова и в третий раз не поверил собственным глазам.

Тёмная студия. Одна лампа сбоку. В кадре — трёхметровая штурмовая машина, сидящая на корточках, как отдыхающий человек. Огромные пальцы бережно держат ветошь. Ветошь медленно, кругами, проходит по стволу.

И динамики шепчут.

Шепчет пилот изнутри, через внешний контур, приглушённый до бархата, и микрофоны берут скрип ткани о металл, лёгкое гудение сервоприводов, дыхание.

«Отговорила роща золотая… берёзовым, весёлым языком…»

Шорох. Ветошь идёт по кожуху.

«…и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком…»

Даниил остановил запись, потёр лицо ладонями и сказал вслух, в пустую монтажную:

— Это самая странная вещь, которую я видел в жизни.

Он снова нажал воспроизведение и снова досмотрел до конца.

Дальше шли кадры со стройки маглева. Грязь, сварка, мужики в оранжевом, разговоры матом, приглушённые звуковой дорожкой. Потом «ночная смена» — Александр в кабинете в половине двенадцатого ночи, без мундира, с закатанными рукавами. Оператор снимал его сорок минут, и Император за эти сорок минут ни разу не посмотрел в камеру, потому что забыл про неё через две минуты. Из сорока минут вырезали девяносто секунд, и в этих девяноста секундах не было ни единого слова про величие державы.

Потом купол над Котовском. Потом дети в новой школе. Потом ло-фай-поток Ирис с бесконечным Степан Васильевичем и его термосом.

А в середине пакета, как гвоздь, стоял кот.

Даниил включил его последним.

Три ролика по сорок секунд. В первом Мурзифель лежал на имперском флаге и с царственным презрением жевал лосося, глядя точно в объектив. Из звуков только чавканье и в конце титр белым по чёрному: «Империя строит Сад. А что сегодня ел ваш кот?»