Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 45

Он взял чашку.

— Остальное вам объяснит Лилит. Её слово — моё слово, и я не намерен повторять это дважды. Кто ещё раз заговорит через её голову, тот выйдет из этой комнаты и больше в неё не вернётся. Вопросы задавайте ей.

Он откинулся в кресле, отпил кофе и посмотрел в окно.

Всё. Интерес к присутствующим кончился, и Лилит видела по его лицу, что кончился он окончательно. Владыка уже думал о докладе Алины, о трассе, о чём угодно, кроме двадцати двух богатейших людей страны.

А по столу пошла рябь.

Лилит смотрела на лица и читала их, как открытую книгу. Барятинский часто моргал, переваривая. Штоль побагровел и уставился в стол. Апраксина, единственная, кто соображала быстро, уже смотрела на Лилит с новым интересом.

До всех сразу дошло одно и то же: их не собираются грабить, а будут просто игнорировать. Для людей, вся жизнь которых была построена на близости к власти, второе казалось страшнее первого.

Лилит выждала ровно столько, сколько нужно.

Потом раскрыла папку и произнесла в наступившей тишине:

— Итак, господа. Возвращаемся к повестке. По данным Министерства финансов, за пределами Империи находится частных капиталов имперского происхождения на восемьдесят четыре триллиона.

Теперь на неё смотрели все двадцать два человека.

— Восемьдесят четыре триллиона, — повторила Лилит. — Западный Альянс, Паназия, южные юрисдикции. Часть уже потеряна — то, что лежало в фондах Халифата, вернулось в казну, и вернулось, замечу, не к владельцам. — Она позволила себе паузу и увидела, как двое за столом дёрнулись. — Остальное лежит там, где вы его положили. Теперь о том, что с этим будет.

Она щёлкнула по столешнице, и над столом развернулась карта.

— Первое. Возврат капитала. Сроки — шесть месяцев на репатриацию основной части. Механизм даётся мягкий: без штрафов, без вопросов о происхождении средств, без ретроспективных проверок. Это разовое предложение, и я объясню почему. — Лилит обвела стол взглядом. — Вскоре Альянс может наложить эмбарго. Ваши счета там заморозят — не мы, а они, потому что вы имперские граждане, а Империя объявлена угрозой миропорядку. Вы не потеряете эти деньги, а просто больше никогда их не увидите.

Молчание за столом стало другого качества. Про эмбарго думали все, но вслух это прозвучало впервые.

— Второе. Куда вкладывать. — Над картой развернулись схемы. — Приоритет первый: трасса маглева. Столица — Север, четыре тысячи километров, тяжёлый грузовой маглев. Государство берёт на себя полотно и энергетику, частный капитал — станции, депо, терминалы, обслуживание. Концессия на сорок лет. Приоритет второй: агрокомплексы на восточных землях под новые сорта. Приоритет третий: переработка нуль-металла, но сразу предупреждаю — сюда пустят двоих, не больше, и по конкурсу.

Она перечисляла ещё минут пять, чётко, с цифрами, и видела, как у сидящих меняются глаза. Первый испуг сходил, уступая место старому, знакомому, наследственному чувству наживы.

— Вопросы, — сказала Лилит, закрыв папку.

Молчание.

Потом на дальнем конце стола медленно поднялся старик Гагарин.

Ему было под девяносто. Он поднимался тяжело, опираясь на стол обеими руками, и Лилит внутренне отметила, что храбрость в этом зале осталась только у самого старого — тому, кому и терять-то немного, и бояться поздно.

— Госпожа Лилит. Дозвольте старику сказать прямо, не по-придворному.

— Прошу.

— Мы бы рады. — Гагарин обвёл рукой стол. — Все рады, поверьте. Я хоть завтра вложу в вашу трассу три миллиарда, у меня они лежат мёртвым грузом на счетах, которые, как вы верно заметили, скоро заморозят. Мне девятый десяток, я эти заводы своими руками собирал, я бы хотел умереть, зная, что после меня в стране что-то осталось.

Он помолчал.

— Только скажите мне, старому дураку. Где гарантии?

По столу прошёл согласный гул. Гагарин поднял ладонь, останавливая его.

— Я объясню, что имею в виду, а вы, Лорд Воронов, — он повернулся к Калеву, — не сочтите за дерзость. Я в этой стране прожил восемьдесят девять лет и несколько смен власти. Каждая приходила и говорила: вкладывайте, стройте, мы гарантируем. Я вкладывал и строил.

Он загнул костлявый палец.

— У моего отца забрали два завода. — Второй палец. — Меняли законы и половина моих лицензий превратилась в пыль за одну ночь. — Третий. — Спустя пятнадцать лет ко мне пришли и сказали, что если я не отдам сорок процентов акций нужным людям, у меня будут неприятности. Я отдал.

Он опустил руку.

— А теперь скажите: чем ваше слово отличается от их слова? Не в обиду вам, я вижу, что вы другой, я не слепой. Но вы человек, а страна — она навсегда. Сегодня вы говорите: работайте, трогать вас не буду. Но если завтра вам станет нужно — вы пойдете и возьмёте. И это будет ваше полное право, потому что здесь никогда не было правил.

Гагарин посмотрел на Лилит.

— В Альянсе я держу деньги не потому, что люблю Запад. Я его не люблю, я там был, и мне не нравится. Я держу их там потому, что там суд. Плохой, дорогой, продажный — но суд, куда я, старик из чужой страны, могу прийти и отсудить своё у их собственного министра. А иногда даже выиграть. — Он развёл руками. — А здесь правила меняются за один день. Бизнес так не работает, госпожа Лилит. Никакой бизнес так не работает. Мы не трусы. Мы просто не можем доверять песочным замкам.

Он сел.

И весь стол смотрели теперь не на Лилит и даже не на Воронова. Они смотрели в стол, потому что старик сказал вслух то, что каждый из них держал при себе, и сказал так, что отказаться от этих слов было уже нельзя.

Лилит набрала воздуха, готовая ответить.

И услышала рядом тихий смешок.

Калев засмеялся.

Это был короткий выдох, движение уголков рта, но за столом это заметили все, и все замерли. Смеха от него не ждал никто.

— Хороший вопрос, — сказал он, отставляя чашку. — Первый разумный вопрос за всё утро. Садитесь спокойно, я отвечу подробно, но второй раз объяснять не стану.

Гагарин выпрямился.

— Вы просите гарантий и понимаете под ними бумагу и расписки, — начал Калев. — Закон, договор, суд, куда можно пойти. Вам это кажется надёжным, потому что ничего надёжнее вы не видели. — Он покачал головой. — А теперь подумайте, что такое суд. Это люди в мантиях, которые исполняют написанное на бумаге. Бумагу пишут другие люди. И тех и других можно купить, запугать, заменить — вы сами это делали, и не раз. Гарантии на бумаге работают ровно до того момента, когда кому-то станет выгодно, чтобы они не работали. Спросите про это шейха Аль-Рахима. Он держал деньги в лучших юрисдикциях мира, а сейчас эти деньги лежат в моей казне, и ни один суд не сказал ни слова.

По столу прошёл нехороший холодок.

— Так что нет, — сказал Калев. — Бесполезные бумаги я вам не дам. Они ничего не стоят, и мы оба это знаем.

— Тогда как быть? — тихо спросил Гагарин.

— Условия. — Калев подался вперёд. — Гарантия — это не обещание не отнимать. Гарантия — это когда отнимать невыгодно. Слушайте внимательно: я не собираюсь у вас ничего забирать не потому, что дал слово, а потому что мне это не нужно. Потому что работающий завод приносит мне больше, чем отобранный. Живой предприниматель полезнее мёртвого. Всё, что вы у меня заработаете, останется в моей экосистеме и будет в ней работать — на мой сад. Меня это устраивает.

Он оглядел стол.

— Вот ваша моя настоящая гарантия.

Гагарин медленно кивнул, обдумывая.

— Это лишь слова, Лорд Воронов, — сказал он. — Опять слова. Умные, не спорю, но я их слышал в четырёх редакциях.

— Верно, — согласился Калев. — Поэтому слова кончились. Скажите, кто-нибудь из вас был в Эдеме?

Тишина. Двадцать два человека переглянулись.

— Никто, — констатировал он. — Вы двадцать два богатейших человека в Империи, а внутрь не заезжал ни один. Ждали приглашения? Боялись? Считали пропагандой?

— Мы… наблюдали со стороны, — осторожно сказал Барятинский.

— Зря. — Калев повернулся к Лилит. — Выпиши им гостевые пропуска. Всем, с семьями, на трое суток. Транспорт наш, размещение наше. Пусть ходят где хотят, лазают куда хотят, разговаривают с кем хотят.