Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 33

— Я не смеялся, ваше сиятельство. Я уточнял смету.

— Уточнял он. Так вот, для протокола: просевка трех клубов из пяти не дали ничего. Пусто, публика измельчала, серьёзные люди туда больше не ходят. А заведение мадам Гортензии на Староконюшенной — дало. Тамошний бухгалтер оказался разговорчивым человеком с долгами. Рассказал, что последние недели у них снимают дальний свинцовый кабинет, платят золотом и девочек не заказывают. — Долгорукий позволил себе довольную паузу. — Через того же бухгалтера вышли на курьера, который возил в этот кабинет наличность, через курьера — на кассу, через кассу — на «Стрелу медиа». Итого: бордели — три ниточки и один заговор, элитные клубы — ноль. Учитесь.

— Записал, ваше сиятельство, — сказал Себастьян.

— Хе! — Дед хлопнул себя по колену. — Илюха, а я говорил! Я всегда говорил, что все дела делаются в борделях, а меня жена покойная не слушала!

— Тебя жена покойная сорок лет не слушала по другим причинам, — заметил Илья.

За окнами тянулась ночная Столица. Себастьян вёл машину и краем уха слушал, как разговор в салоне неспешно сворачивает в привычное русло.

— … так вот, кстати, о нервах, — говорил Илья. — Есть точка под ухом, чуть ниже сосцевидного отростка. Касаешься двумя пальцами, даёшь короткий импульс — человек оседает без единого звука. Ни крика, ни падения, я его ещё и придержу. Гуманно и, главное, тихо.

— Тьфу, — сказал дед. — Учёность одна. Хук справа в челюсть — вот тебе и вся анатомия. Пятьдесят лет работает без осечек.

— Твой хук справа ломает человеку челюсть в трёх местах.

— Так и задумано!

— А потом этот человек не может говорить. А нам, может, надо, чтоб он говорил.

— Так я ж не всем челюсть ломаю. Я избирательно.

— Ты избирательно ломаешь всем, — вздохнул Илья. — Дмитрий, ну хоть ты ему скажи.

— Оставь его, — отозвался Долгорукий, сворачивая план. — В его возрасте менять технику поздно. Подъезжаем.

Себастьян сбросил скорость. Впереди, за пустырём, в промзоне светилось всеми тремя этажами неприметное серое здание.

В такое время суток честные рекламные агентства не работают.

Гвардейцы Долгорукого ушли в темноту двумя группами и растворились. Через четыре минуты в наушнике у Себастьяна щёлкнуло дважды: периметр снят, чёрный ход заперт снаружи.

— Ну, — сказал Воронов, разминая шею. — С богом.

Через главный вход они вошли пешком, не торопясь. Стеклянные двери разъехались, впустив четверых пожилых господ в костюмах, и охранник за стойкой ресепшена поднял голову с выражением вежливого недоумения — так смотрят на заблудившихся стариков.

Недоумение продержалось секунды две. Потом он потянулся к тревожной кнопке.

Себастьян нажал кнопку на рукояти зонта, и тот раскрылся.

Раскрылся резко, с хлопком, прямо перед лицом охранника — и в это же мгновение из бокового коридора грохнуло. Пуля ушла в купол, распорола ткань и увязла в подкладке из эдемского сплава. Себастьян сложил зонт обратным движением, шагнул вперёд и ткнул охранника торцом рукояти под нижнее ребро. Тот сложился поперёк стойки без единого звука.

Из коридоров хлынули наёмники.

Их было человек десять, и работали они грамотно — двумя группами, с флангов, короткими перебежками. Себастьян отметил выучку с профессиональным одобрением. Публика была не из уличных.

Дальше началось то, что он про себя называл хореографией.

Дед Воронов пошёл вперёд, не прикрываясь. Первый наёмник поднял ствол — и дед просто ударил ему серебряным кастетом в грудину. Звук вышел такой, будто уронили мешок цемента. Человека унесло назад, он снёс стеклянную перегородку и остался лежать среди осколков.

— Двадцать лет не пробовал. Маны немножко ещё есть, — с удовольствием сообщил дед. — Рука помнит.

Долгорукий работал иначе — экономно и страшно. Он не бил, а лишь обозначал: шаг в сторону от очереди, трость мелькает в полутьме, сухой треск — и человек оседает с разбитым коленом. Второму досталось по ключице, третьему трость легла поперёк горла, и князь придержал его за воротник, аккуратно опуская на пол, чтобы не грохотал. Себастьян наблюдал за этим с эстетическим удовольствием. В движениях бывшего регента не было и следа шестидесяти с лишним лет — только ювелирная экономия усилий.

Илья Орлов шёл через бой, как санитар через палату. Он не уклонялся и не блокировал — он лишь касался. Ладонь ложилась на плечо, на шею, на запястье, и наёмник обмякал на месте, сползая по стене с изумлённым лицом. Один успел выстрелить. Илья мягко отвёл его руку в сторону, тронул двумя пальцами под ухом — и придержал падающее тело за локоть, чтобы не ударилось затылком.

— Гуманно, — заметил он, ни к кому не обращаясь.

— Скучно, — отозвался дед и вбил очередного наёмника в стену лифтовой шахты.

Себастьян держал левый фланг. Зонт в его руках работал как копьё, как посох, как трость — вопрос лишь в дистанции и хвате. Тычок в солнечное сплетение. Подсечка под опорную ногу. Разворот, и рукоять входит в основание челюсти со звуком, каким закрывают дорогой саквояж. Он не спешил и не суетился. Хороший дворецкий не бегает — бег есть признак дурной организации труда.

Автоматная очередь прошла над самой головой. Себастьян раскрыл зонт, шагнул в стрелка сквозь свинец, сложил зонт и ткнул. Стрелок осел на пол. Себастьян машинально отметил, что купол выдержал уже четвёртое попадание, и сделал в памяти помету: заказать запасной, ткань после такого положено менять.

Через восемьдесят секунд в холле стало тихо.

Дед оглядел лежащих с некоторым разочарованием и потряс кистью.

— И это два взвода? Дмитрий, ты обещал два взвода.

— Половина на периметре, их мои взяли. — Долгорукий поправил галстук. — Не жадничай, тебе на второй этаж ещё хватит.

Илья наклонился над одним из лежащих, проверил пульс, удовлетворённо кивнул и пошёл дальше, отряхивая ладони.

— Все живы, — сообщил он. — Кроме двоих с переломами, но это к нему.

— Это к нему, — согласился Долгорукий, кивая на деда.

Себастьян между тем осмотрел свой костюм. Кровь на обшлаге, чужая; на левом рукаве прорезь от ножа. Досадно, но поправимо. Он поднял с пола выпавшую из чьей-то руки штурмовую винтовку, аккуратно разрядил и уложил на стойку ресепшена — беспорядок в помещении раздражал его сильнее, чем сам факт побоища.

— Второй этаж, — сказал Долгорукий. — Серверная и открытый зал. Лестница справа.

Дверь в опен-спейс дед Воронов вышиб ногой.

Дверь была массивная, с электронным замком и претензией на солидность, только она вылетела вместе с куском косяка и проехала по полу метра три. Себастьян вошёл следом, отряхивая рукав, и оглядел помещение с профессиональным интересом.

Помещение впечатляло. Три десятка рабочих мест, на каждом по два-три монитора, вдоль дальней стены — стеклянная выгородка серверной, и оттуда шёл ровный низкий гул. На большом экране во всю стену висели графики: охваты, вовлечённость, кривая роста тревожности по регионам. Красивая, аккуратно сделанная работа. Кто-то вложил сюда много денег и ума.

За мониторами сидели люди. Молодые в основном, лет по двадцать пять, с энергетиками у клавиатур. Стрельбу внизу они, разумеется, слышали, потому и сидели теперь неподвижно, вжавшись в кресла и подняв руки, кто без команды, кто просто на всякий случай. Одна девушка тихо плакала, не отнимая рук от затылка.

Полная тишина, только гул серверов и чей-то захлебывающийся всхлип.

Себастьян отметил про себя, что за всю его практику это была самая покорная аудитория. Наёмники внизу хотя бы стреляли.

Патриархи вошли в зал так, как входят в собственную гостиную.

Дед на ходу поправил галстук и стряхнул с плеча штукатурку. Долгорукий обвёл помещение взглядом. Илья Орлов вошёл последним, огляделся и вздохнул с тем усталым сожалением, с каким осматривают палату с безнадёжными.

В центре зала, у большого экрана, стоял человек лет сорока.

Дорогая рубашка, дорогие очки, на запястье часы, за которые в провинции покупают дом. Он единственный не поднял рук. Стоял, вцепившись в спинку кресла, и лицо у него было такое, будто в его защищённом бункере, за двумя взводами охраны и биометрическими замками, только что материализовались привидения.