Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 8

— Тут жди, — отрывисто приказал он.

— Есть, — машинально ответил я.

Иваныч юркнул в сени и деликатно постучал в дверь.

— У себя? — послышался его тихий голос.

— У себя, — ответила какая-то женщина, видимо, у которой капитан квартировал.

Я же стоял у крыльца, глядя, как тощая курица роет под забором яму. Даже курица мечтала отсюда сбежать, а вот я, похоже, окончательно смирился. Да и наказание для беглых солдат… Самое суровое. Шпицрутены, вырывание ноздрей, вечная каторга, повешение, в зависимости от настроения судей. Мне, собственно, и бежать-то некуда. Ни кола, ни двора, ни одного знакомого человека за пределами полка. Ватажничать на большой дороге, пожалуй, в разы хуже, чем заниматься экзерцициями, а пробираться за границу накануне большой войны в Европе, пожалуй, будет самым глупым решением в моей жизни. Одинокого путника забреют точно так же, но уже в прусскую армию, а там всё то же самое, только говорят на немецком.

Немецкий я знал, немного, со школы. Учился ещё в те годы, когда выбирать иностранный язык было нельзя, а нашему «Б» классу достался немецкий. И хоть в аттестате стоит «отлично», особых иллюзий я не питал, для полноценного общения с местными немцами этого будет недостаточно. По крайней мере, пока.

Иваныч вышел из сеней и махнул мне рукой, мол, заходи, а я вдруг почувствовал необыкновенную робость. Быстро с ней справился, я, в конце концов, не дубоголовый крестьянский мальчишка, а человек с высшим образованием, таких и в наше время в армии не хватало. И я зашёл в избу.

Капитан Далевский сидел за обеденным столом, вяло ковыряясь ложкой в большой яичнице, хозяйка избы хлопотала у печки.

— Вот, ваше благородие, привёл, — старательно изображая смущение и страх перед высшим существом — офицером, произнёс Иваныч.

Владислав Мартынович посмотрел на меня взглядом дохлой рыбины. Интереса я вызывал не больше, чем остывшая яичница на сковородке.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл, — сказал я спокойным ровным тоном.

— Грамотный? — хмыкнул капитан.

— Так точно, — сказал я.

Далевский продолжил ковыряться в сковороде. Мы с Иванычем ждали, когда его благородие соизволит вновь снизойти до нашего общества.

Из того, что я слышал про нашего ротного, можно было составить вполне понятный портрет сдвинутого на чести дворянина, который недостаток родовитости компенсировал строгим и неукоснительным соблюдением всех писаных и неписаных правил. Правила эти порой друг другу противоречили, но Далевского это ничуть не смущало. Главное, чтобы не было урона чести.

Нижние чины в эту систему координат не входили, поэтому он спокойно заставлял нас ждать, пока он закончит с едой.

— Благодарю покорнейше, Марфа Андреевна, — сказал он пожилой вдове-крестьянке и сыто рыгнул в кулак.

Крестьянка ничего не ответила, принялась ловко убирать со стола посуду, видимо, давно привыкнув к чудаковатому барину, квартирующему в её избе.

— Так… Грамотный… Как, говоришь, звать тебя? — спросил Далевский.

— Василием, ваше благородие, — ответил я.

— А по фамилии? — добавил он.

— Гусев, — сказал я.

Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая меня, как музейный экспонат.

— Ефимка-то, писарь мой, понимаешь, пальцы сломал, — хмыкнул Далевский.

Таким тоном, что мне стало понятно, пальцы он сломал не случайно. Знал я, как это бывает.

Я промолчал, мне тут, собственно, и говорить-то было нечего. Только стоять и слушать.

— Тимофей Иваныч мне сказал, дескать, ты грамоту разумеешь, — сказал капитан. — Бери перо, вон чернила на полочке, садись.

— Есть, ваше благородие, — ответил я, начиная немного нервничать.

Иваныч тенью стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу и глядя на меня, как на палочку-выручалочку. Похоже, ему позарез нужен был свой человек в окружении капитана.

Я взял перо и чернила, закатал рукава, сел за стол из грубых толстых досок. Передо мной лёг лист бумаги, какой-то черновик, на котором уже красовались несколько чернильных пятен.

— Готов? — спросил капитан.

— Так точно, — ответил я.

— Ну так пиши… Его Высокоблагородию подполковнику Мейендорфу. От командира первой роты капитана Далевского, — начал диктовать капитан.

Перо заскрипело по бумаге, ротный диктовал быстро, писать приходилось второпях. Далевский ходил по избе, как маятник, взад и вперёд, сосредоточенно диктуя послание для заместителя командира полка. Феликс Казимирович как раз всю службу и тащил вместо полковника Бессонова, с поистине немецкой дотошностью. Так что и все запросы писались на него, а не на командира, который лишь изредка ставил размашистую подпись под наиболее важными документами.

Я откровенно не поспевал за капитаном, торопился. Гусиное перо быстро тупилось, я наставил новых клякс на листе, некоторые слова пропускал или сокращал. Вынужденно, потому что в такой обстановке работать мне ещё не приходилось.

— … за сим прошу вашего дозволения впредь экзерциции проводить с… — капитан заглянул мне через плечо и споткнулся посередине фразы. — Так, солдат!

Пришлось замереть. С кончика пера на бумагу упала жирная капля и принялась расползаться по листу, задевая соседние строчки, прыгающие, как бригада пьяных зайцев.

— Это, позвольте узнать, что такое? — воскликнул капитан.

— Черновик, ваше благородие, — ответил я.

— Какой ещё, вашу в душу мать, черновик⁈ — зарычал Далевский. — Ефимка сразу начисто писал! Да не как курица лапой, а нормально! А это что? Что, я спрашиваю?

Я случайно встретился взглядом с Иванычем. Тот морщился так, словно это он сам написал этот диктант. Как родитель нерадивого семиклассника на педсовете.

— А с правописанием что? Тебя кто писать учил, солдат⁈ — продолжил ротный.

Одиннадцать классов школы и пять лет университета, это если не считать подготовительного класса в садике и домашнего обучения. Таким багажом знаний тут никто похвастать не мог.

— Дядька учил, — ответил я.

— А твой дядька ни еров, ни ятей не знал, да? — ядовито сказал Далевский. — Безграмотно, совершенно безграмотно!

Я взглянул на лист, понимая, что второпях написал всё в привычной орфографии. Без лишних букв и твёрдых знаков в конце слов. В принципе, я бы и без спешки не сумел написать всё так, как учат здесь в церковно-приходских школах.

— Виноват, ваше благородие… Разрешите переписать? — спросил я.

— Пошёл вон, идиот, — фыркнул Далевский.

Я встал, оставив перо и чернила на столе, поправил камзол, протиснулся к выходу. Печальный взгляд Иваныча говорил обо всём красноречивее любых речей, и я едва заметно пожал плечами, а он кивнул в ответ.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Вон! — рявкнул Далевский.

Я вышел, понимая, что к бумажной работе меня теперь и на пушечный выстрел не подпустят. Буду вместе со всеми в поле ловить хлебалом картечь. Не то, чтоб меня это сильно тревожило, но разочаровывать Иваныча оказалось удивительно тоскливо. Пожалуй, можно потратить немного времени и выучить все эти яти и фиты. Даже не ради Далевского. Просто это может пригодиться.

Глава 5

Последствия этого провала не заставили себя долго ждать. Слух о том, как Владислав Мартынович прогнал меня, изрядно приукрашенный выдуманными подробностями, пронёсся по Троицкому полку в тот же вечер. И Тимофей Иваныч тут был не при чём, было и так ясно, откуда растут ноги у этой сплетни. Хозяйка избы, Марфа Андреевна, видела всё от начала и до конца.

И поделать с этим я ничего не мог. А что тут поделаешь? Фактически всё так и было. Написал плохо, ротный меня прогнал. Но был нюанс, как в анекдоте про Чапаева, а настоящие причины никого не интересовали.

Ручеёк заказов, и без того скудный, несмотря на мой жёсткий демпинг, тут же иссяк, никто больше не хотел связываться со мной и уж, тем более, платить деньги за «безграмотное» письмо. Все вернулись к Прохору Семёнову, который даже в честь такого дела снова поднял ценник на свои услуги, аж до двух копеек.