Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 6

Любопытство пересилило.

— Что это ты делаешь? — спросил я.

Никифор усмехнулся и протянул мне один из кубиков.

— Брось, — сказал он.

Я удивился такому приказу, но он меня ни к чему не обязывал, и я бросил кубик на утоптанную до каменной твёрдости землю. Выпала единица.

— А теперь ещё разок, — сказал он.

Я бросил снова. Снова выпала единица.

— Краплёную втюхали, паскудники, — пояснил он. — Сам можешь поглядеть, грань чуть сточена. С шестёркой.

Краплёную кость я вернул ему. Соблазн подтачивал меня изнутри, я чувствовал подступающий азарт, как запойный алкоголик чувствует близость стакана. Пришлось даже потянуться, имитируя зевок, чтобы спину вновь обожгло болью и я отвлёкся на неё.

— Схожу-ка я до ветру, — сказал я, оставляя Никифора наедине с игральными костями.

Я отошёл немного, успокоился, понимая, что рано или поздно сорвусь. Здесь всё было пронизано игрой и ставками, и среди нижних чинов, и среди офицеров и дворян. Даже самым простым способом дать какую-нибудь взятку была игра. Одно дело, когда ты платишь начальнику за внеочередное звание или поощрение, и совсем другое, когда ты просто проигрался ему в карты, а потом так совпало.

И чем больше я об этом думал, тем сильнее был соблазн поддаться искушению. Всего один разок, просто на интерес… Нет-нет-нет. Мне однозначно перестало везти с того момента, как я попал сюда, так что лучше не лезть и не провоцировать судьбу. Да и играют здесь профессиональные каталы, с краплёными костями и картами, так что шанс на победу стремится к нулю.

К костру я вернулся уже полностью умиротворённым. Никифор тем временем усердно натирал одну из костей кусочком валенка, видимо, уравновешивал, стачивая сторону, противоположную от краплёной.

— Василий, не в службу, а в дружбу, — сказал Никифор. — Можешь до первой роты сходить? У меня тут кулеш.

— Могу, наверное, — я едва повёл плечами, обозначая пожатие. — А зачем?

— Да передать, — он протянул мне мешочек, в котором, судя по форме и звуку, перекатывались монеты.

Ещё одна проверка? Скорее всего.

— Кому? Сколько здесь? — спросил я. — Что сказать?

— Да немного тут, два гривенника, надо Алексашке Егорову отдать, рыжий такой, мордатый, ефрейтор, — сказал он. — Скажешь, что от Никифора, и что сегодня игры не будет.

Поручение казалось насквозь мутным, как и сам Никифор, браться за него не хотелось. Но в армии есть такое слово «надо», и я понимал, что если откажу ему сейчас, дальнейшая жизнь в артели для меня будет затруднена. Нет, в ад не превратится, но будет гораздо хуже. Изгоям в коллективе труднее всего.

— А идти-то куда? — спросил я.

— Так вон, мимо амбара, значит-с, у порохового погреба направо свернёшь, там уже их избы начнутся, дежурного спросишь, — показал он в нужном направлении. — Только лучше сейчас иди, сразу. Не то ещё повстречаешь кого не надо.

Быстро идти я всё равно не мог. Мешочек, в отсутствие карманов, сунул за пазуху, поближе к телу, и он там удерживался поясным ремнём, нахлобучил шляпу на голову, привёл форму одежды в порядок, во избежание новой порки. Заковылял тихонько к расположению первой роты.

Троицкий полк, насколько я понял, квартировал сейчас где-то на просторах будущей Псковской области, в одной из деревень, чуть потеснив местных жителей. Поближе к западным рубежам, чтобы выдвинуться к месту боевых действий максимально быстро. Стоял полк давно, ещё с весны, и обустроиться успел неплохо.

Караульный у порохового погреба покосился на меня с удивлением, а я на него — с сочувствием, парень вынужден был стоять на жаре в полном обмундировании и с ружьём на плече.

Избы первой роты стояли как по линейке, возле первой же избы на завалинке сидел молодой солдат и выстругивал ножом новую ложку из деревянной заготовки.

— Эй, земляк! Не подскажешь, где мне Егорова найти? — спросил я.

— Какой я тебе земляк? — возмутился солдат и указал дорогу острием ножа. — Туда иди.

Я побрёл в указанном направлении, выискивая взглядом кого-нибудь рыжего и мордатого. Как всегда, в чужом расположении я ощущал себя несколько неуютно, тем более, явившись без приглашения, но и уходить пока нельзя. Просьба, на самом деле, пустяковая, надо выполнить.

Как назло, ефрейтор Егоров обнаружился за дальней избой. Лежал себе в теньке с травинкой в зубах, прикрыв лицо треуголкой, и мне аж поплохело от подобной наглости.

— Я от Никифора. Из третьей роты, — сказал я.

— Ага, — ответил Егоров.

— Передать попросил, — я выудил мешочек из-за пазухи. — Два гривенника. И играть он сегодня не придёт.

— Да он чё, сволота… — процедил Егоров, поднимаясь на ноги. — Так, а ты кто такой?

— Василий. Гусев. Третья рота, — спокойно ответил я.

— А, поротый… — скривился Егоров. — Ну давай гривенники сюда.

— Погоди. Пересчитаем и записку составим, что я тебе всё передал, — сказал я.

— Борзеешь? Меня все знают, — сказал он.

— Я не знаю, — хмыкнул я в ответ. — Давай не будем друг другу проблемы создавать.

Я держался с ним абсолютно спокойно, нисколько его не боясь. Может, и зря, но я считал, что мне уже нечего бояться. И он это заметил.

— Грамотный? — спросил он.

— Да. Обращайся, если написать чего потребуется, — сказал я.

— Ну давай считать, — хмыкнул он. — Ишь ты, из-за двух гривенников…

Пересчитали всё до последней монетки, я составил акт приёма-передачи в двух экземплярах. Как говорили у нас в конторе, больше бумаги — чище жопа.

Тут, правда, пришлось писать на платочке, подобранным у костра угольком.

— Закорючку поставь. Или крестик, — попросил я.

Ефрейтор поставил, я передал ему деньги.

— Никифору скажи, чтоб завтра явился по-хорошему, понял? — спросил он.

— Понял, — ответил я и заковылял обратно.

Не хотелось становиться участником каких-то тёмных делишек, но я уже, кажется, невольно им стал. В любом полку есть своя теневая сторона, скрытая от постороннего наблюдателя.

Обратно я шёл, погружённый в глубокие раздумья, почти как сомнамбула. И поэтому резкий окрик застал меня врасплох.

— Эй! Солдат! — громко рявкнул кто-то сзади. — Стоять! Кру-угом!

Рефлекс сработал раньше, чем я это осознал. Я остановился и развернулся. Передо мной стоял молодой офицерик с тонкими усиками над верхней губой, багровый от гнева, настолько, словно я только что назвал его усики пропуском в трусики.

— Ко мне! Бегом! Ма-арш! — приказал он, но на последней команде его голос, который он старательно пытался сделать грубее, чем есть, подпустил петуха.

Ненавижу бегать. Я готов пройти десятки километров без единого привала, поднимать тяжести или крутить педали, но бег всегда оставался моей слабой стороной, даже на короткие дистанции. А уж бегать по приказу какого-то сопляка… Всё моё нутро горело от обиды и недовольства.

Он, впрочем, стоял слишком близко, чтобы бежать к нему, так что я сделал три строевых шага и приложил руку к шляпе.

— Почему не поприветствовал офицера как положено, солдат⁈ — рыкнул он, бешено выпучивая глаза.

Вот оно, моё везение. Вернее, его отсутствие.

Глава 4

Я немедленно напустил на себя придурковатый вид, прикинулся шлангом. Ростом он был ниже меня, телосложением меньше, моложе лет этак на восемнадцать. Но у него был медный горжет прапорщика, а у меня нет. И усиков у меня тоже нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил я.

— Виноватых что делают? Правильно, наказывают! — сказал он, явно повторяя за кем-то старшим.

— Так точно, вашбродь! — выпалил я.

Будь мы по гражданке, не в военной форме, я бы оттаскал этого соплежуя за ухо, как нашкодившего котёнка. Но мы в мундирах, и это накладывало определённые обязательства.

Прапорщик, кажется, такого ответа не ожидал, растерялся. Видимо, ждал, что я начну юлить и выкручиваться, а он ловко поставит меня на место.

— Разрешите доложить о проступке командиру капральства для определения меры наказания? — спросил я.