Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 46

Вокруг густой пеленой висел удушливый дым, кто-то позади даже начал кашлять с непривычки. По нам стреляли, боковым зрением я замечал порой, как падают люди, а на их место встают новые, просто перешагивая убитых и раненых. Иваныч носился рядом, гневными окриками заставляя нас держать строй, и я никогда не видел его таким разъярённым.

Полковые и ротные знамёна полоскали на ветру, единственное, что можно было хорошо различить в дыму. Взгляд выхватывал перекошенные лица пруссаков, синие пятна мундиров с белыми перевязями, чёрных орлов на знамёнах. Когда мы подобрались достаточно близко, сзади прозвучала новая команда.

— На штыки! — прозвучал зычный голос ненавистного мне премьер-майора Рамзая.

Мы не побежали, лишь немного ускорились. Но и этого было достаточно, строй пруссаков дрогнул. Не весь, храбрецов тоже хватало, но они ничего не могли нам противопоставить.

Я сделал длинный выпад штыком, вся первая шеренга сделала то же самое, вторая колола сверху, из-за наших плеч. Точно безжалостная машина, рота колола штыками, не разбирая, кто стоит у неё на пути.

Мой штык вонзился в живот длинноусому худому пруссаку, по синему мундиру начала расползаться тёмная кровь. Канонада боя сменилась истошными криками и воплями, лязгом железа и оглушительным стуком моего собственного сердца.

А затем бой превратился в стремительную рукопашную свалку.

В кино рукопашную схватку показывают совсем иначе, совсем не так, как в жизни. Там нужно, чтобы главный герой красиво порхал от одного противника к другому, эффектно изничтожая недругов. В жизни это больше похоже на давку в утреннем автобусе. Только с оружием в руках. Плотная, потная, хрипящая давка, где нет места красивым выпадам и широким замахам, где всё решают полшага и доля секунды, а мир сжимается до крохотного пятачка.

Всё, чему я научился у Климова, теперь использовалось в бою. Отбив, укол, провернуть, выдернуть. То, чему учил Григорий, тоже, не стоять на месте, бить подло, грязно, не смотреть в одну точку, смотреть целиком. Звук в этой давке был особый, свой собственный, частый глухой стук вперемешку с хэканьем и матом на двух языках. И отдельно — тонкий, звенящий визг, такой, что я даже не сразу понял, что это кричат раненые.

Длинноусого я перешагнул, следующий ткнул меня штыком из-за спины товарища, и я отвёл удар своей фузеёй, а Трифон сбил неприятеля прикладом, как кеглю. Третий замахнулся, но сделать ничего не успел, Григорий выпустил ему кишки ударом снизу.

Чуть левее в пороховом дыму мелькал Климов, фельдфебель работал унтерской алебардой, точно дровосек в лесу, размеренно и страшно, и вокруг него само собой держалось пустое место. В другой стороне я слышал разъярённые матерки Иваныча, капрал пытался собрать наших в кучу, и по этому рыку я держал собственное направление.

Держался строй недолго. После короткой сшибки он распался на десятки маленьких схваток, на кучки, на пары, точно как в драке район на район. В дыму мелькали и свои, и чужие, крики смешались в сплошной шум, и понять, где чья линия, стало решительно невозможно.

И тогда я сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации.

— Троицкие! — заорал я так, что сам чуть не оглох. — Троицкие, все ко мне! В кучу, спиной к спине!

Голос у меня был поставлен ещё на срочке. Из дыма начали выныривать наши, один за другим. Сенька с рассечённой скулой, Егорка, бледный как полотно, но крепко сжимающий фузею, двое из подобранных нарвских, эти держались меня от самой опушки. Кирилл, Андрейка, Никифор. Мы сбились в кучу, ощетинились штыками во все стороны, и куча эта была крепче любого строя, ни с одной стороны не подобраться.

— Молодцом! — проорал Климов, размахивая алебардой. — Так и стойте!

И мы стояли.

Пруссаки накатывали и откатывались обратно, точно морской прибой. Мы кололи из-за плеч друг друга, второй ряд из-за первого, наискосок, чтобы враг не успел заметить и среагировать. Я орал приказы, не переставая, не потому, что вдруг почувствовал власть, а потому что единственный сохранял хладнокровие в горячке боя. Орал каждому персонально, по имени, потому что имена работали лучше команд.

А потом сквозь общий шум прорезался новый звук, знакомый звук, от которого у меня волосы встали дыбом — дробный топот сотен копыт.

— Конница! — крикнул я раньше, чем первые всадники показались из дыма. — Стоим, держим строй! Штыки веером, стоим!

Из белой завесы вылетели прусские драгуны, с занесёнными для удара палашами, в синих мундирах. Они шли россыпью, как и все на этом поле, но пехотинцу-одиночке хватит и одного всадника, против конницы может держаться только плотный строй. Кто-то из соседнего взвода не выдержал, побежал, и таких рубили на бегу, а мы стояли плотной кучей и всадники огибали нас по широкой дуге.

— Товьсь! По коням, пали! — проорал я.

Ударили вразнобой, почти в упор. Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.

— Стоять велено, — рыкнул он.

— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел я.

Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.

Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.

Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.

Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.

— Трифон, за мной! — рыкнул я.

До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.

— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.

— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!

Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.

Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.

— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!

Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.

— Гусев, ты откуда это всё…

— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.

Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.

— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.

— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!

И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.